Это случилось в начале августа. Тем летом я гостил у своей бабушки в деревне. Днем помогал ей по хозяйству, а вечера и бессонные ночи коротал перед монитором ноутбука — писал роман о призраках. Писал в свое удовольствие, ничего за это не получая и даже не рассчитывая получить. Но все же в надежде, что когда-нибудь моя писанина принесет какую-то пользу.
Естественно, я нигде не издавался и к тому времени не закончил ни единого рассказа, ни даже скромной миниатюры. Но тем летом я, по крайней мере, работал усердно как никогда, чему немало способствовало вдруг нашедшее на меня вдохновение.
В одну из таких ночей и приключилась со мной история, о которой хочу рассказать.
По обыкновению я сидел, ссутулившись, за ноутбуком, быстро перебирая пальцами по клавиатуре из страха упустить нить повествования. Часы показывали что-то около трёх, когда я, выйдя на перекур по окончании главы, почувствовал тяжесть в животе, будто гирю проглотил.
Как водится в деревне, туалет находился снаружи. Он стоял у ограды, неподалеку от дома.
Наслаждаясь свежим воздухом, я спустился по скрипучим ступенькам крыльца и по тропинке через огород добрался до узкого деревянного строения, сложенного из серых досок.
Внутри было довольно комфортно, даже мягкий стульчак имел место, и, устроившись поудобнее, я закурил и не стал запирать дверь. Я любовался звездным небом спящей деревни и слушал стрекот сверчков и шелест листьев в ветвях яблони и черемухи, журчание ручья в яру по ту сторону улицы. Тогда-то в мелодию ночных звуков ворвалась песня, и сладкая сонливость вспорхнула с моих век, как вспугнутая выстрелом ворона.
Сначала я принял песню за собачий вой, эхом долетевший с заречных ферм. Но затем она повторилась вновь и прозвучала громче и отчётливей, как если бы источник ее приблизился. И не было теперь в ней ничего звериного.
Она походила на колыбельную без слов, ласкала слух и бросала в дрожь одновременно. В ней сочетались горькая печаль, тоска и безумие, материнская любовь и скрытая угроза.
Я осторожно выглянул из туалета, все еще сжимая в зубах тлеющий окурок. Позади дома, за оградой, лежала темная улица. Дальше, как головы великанов, торчали из яра пышные кроны деревьев. Песня лилась оттуда. Но внезапно оборвалась, и на несколько мучительно долгих секунд ночь сковала тишина.
Сверчки замолкли, притаились ниже травы. Черемуха и яблоня неподвижно застыли, будто каменные: ни веточки, ни листочка не шелохнется. Даже ручья не было слышно.
Ярко сияли звезды, и казалось, они наблюдают за мной, признав в угольке окурка свою упавшую сестру. Я не один. На меня смотрят. Но, конечно, то были вовсе не звезды.
Каплей пота скользнул от лопаток к пояснице тошнотворный страх: я чувствовал ее так отчетливо, будто это не капля, а кто-то провел по коже тонким ледяным пальцем.
Из-за облака выглянула луна, сильней выделив тени, и тревожное ожидание обратилось в ужас, когда песня вновь пронзила тишину совсем рядом. Из яра вышел человек или, по меньшей мере, кто-то очень похожий: женщина в белом платье не по размеру или завернутая в простыню.
Призрак медленно брел вдоль ограды, проводя рукой по штакетнику. Я спрятался в туалете и выглянул, только когда песня стала тише. Она удалялась вниз по улице вслед за хозяйкой.
Не теряя времени, я выскочил во двор и бросился к дому, на бегу избавившись от окурка. Над крыльцом, как прожектор маяка, горела уличная лампочка. До нее было не больше десяти метров, но, когда я пробежал половину пути, она внезапно погасла. Дверь захлопнулась, а моё сердце упало на дно желудка.
Я успел лишь моргнуть, и двор погрузился во тьму. Хотя луна и звезды никуда не делись, их сияние как будто рассеивалось высоко в небе, не достигая земли. Теперь я шел на ощупь, спотыкался и чуть не кричал, но сдерживал вопль за плотно сжатыми зубами. Как слон, взобравшись по ступенькам, вцепился в ручку, дёрнул, и дверь распахнулась.
В тамбуре стояла бабушка. Она ударила лучом фонарика мне в лицо.
— Ты ещё не спишь, — сказала сонно. — Я думала, ты опять забыл запереть. И свет не выключил.
— Я был в туалете.
— Чего это ты такой бледный? Живот болит?
— Нет… А ты давно проснулась? Я тут видел… Ты не слышала?
— Что?
— Песню. Вроде как.
Бабушка непонимающе посмотрела на меня, пожала плечами и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, побрела вглубь дома. Я же запер дверь на все крючки и щеколды, какие только нашел, и поспешил за ней.
Писать в ту ночь я больше не мог. Лежал в постели без сна и ворочался. Порой мне удавалось задремать, но ненадолго: в коротких душных сновидениях мерещилась песня, и я вскакивал на кровати, как ошпаренный. А потом ложился обратно и таращился в потолок.
На улице ночь уступила сумеркам летнего рассвета. Стены и мебель спальни окрасились в оттенки синего. Я устроился на левом боку, смотрел в окно, как с неба исчезают звезды и бледнеет луна.
На подоконнике, прислонившись к раме, стояла иконка. Лицо Богородицы в голубом цвете было красивым, но очень печальным, и от образа веяло забвением, как от пожелтевшей фотографии из заброшенного дома.
Мои веки отяжелели, голова налилась свинцом. Мир расплывался перед глазами, взгляд блуждал. Сон накатывал волнами, как прилив на песчаный пляж. Но я заметил перемены в лице с иконы. Теперь это была другая женщина. Бескровная, простолицая, она лишь отдаленно напоминала Деву Марию или же кого-то еще — я не мог понять. Ее глаза смотрели прямо на меня и влажно блестели, будто травинки, покрытые утренней росой.
Откуда-то издалека, из невообразимого запределья и иной реальности, сквозь грезы и дрёму долетала песня, сродни колыбельной без слов. Печаль, угроза, любовь сплетались в ней в причудливую мелодию, страшную и притягательную. И я почувствовал, как в груди разрастается пустота, засасывает сердце, дыхание, мысли и сны, кровь и воспоминания, точно в бездонный котел.
Я моргнул с большим усилием и понял, что смотрю не на икону, а на лицо в окне, подсвеченное рассветной зарёй, но все еще бледное. И в следующую секунду уснул.
Проснулся я без малого в полдень с таким ощущением, будто не спал, пил всю ночь напролет и только под утро провалился в сон, вязкий, как зыбучие пески. Я словно восстал из мертвых.
На веранде, глядя в зеркальце умывальника, заметил бабушку. Она спускалась с крыльца, помогая себе резной деревянной тростью, что гармоничней смотрелась бы в руке цыганского колдуна.
— Куда идёшь? Тебя проводить?
— Не надо. Тут недалеко, — отмахнулась она. — На вынос иду.
— Кто-то умер?
— Так я ж тебе говорила вчера. Не слушаешь меня совсем.
Бабушка остановилась у подножия крыльца перевести дух. Ослабила немного узел на ситцевом платке.
— Ольга умерла. Помнишь такую? Синий дом в конце улицы? Вы с ней в детстве дружили.
Старушка повернулась ко мне, нахмурила брови. Резной череп на рукоятке трости блеснул красными камешками в глазницах.
— Ты посмотри на него — ни кровинки! Ты точно не заболел?
Я промолчал. До меня дошло, чье лицо я видел ночью в окне.
Автор: Максим Ишаев
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ