(Моей бабушке Князевой Евгении Арсентьевне посвящается.)
Со Степаном они поженились совсем молодыми. Муж её был из крепкой крестьянской семьи в несколько братьев, все усердно трудились, и семья Князевых в деревне Княжево Вологодской области считалась вполне зажиточной.
Не то, что у неё. Отец Арсëн как его по-простому называли домашние и соседи, был весьма любвеобилен и не очень трудолюбив. Семья Шестаковых, между тем, была немаленькая: два брата, Константин и Сергей, и две сестры, Мария и она, Евгения, - дожили до взрослого возраста. Сколько детей умерло во младенчестве - "история умалчивает".
Со Степаном она чувствовала себя защищенно и спокойно. Да, не очень ласков, но хозяин хороший и Евгению свою явно любит. К тому же совсем не пьет, разве только рюмку в праздник, и тогда моментально становится нежным и ласковым. В трудные времена, которых выпало на их долю немало, она, бывало, говорила: "Эх, Степан, была бы возможность, я б тебе каждый день наливала!", - настолько менялся её серьезный муж от 100 грамм.
Дети у них пошли быстро. Первой родилась Анечка, и сразу стала отрадой молодым родителям. Когда малышке было года полтора, она выпросила у своей 14-летней тётки Маруси, которая тогда оставалась с ней в няньках, зелёного лука. Маруся ела сочные стебли прямо с грядки и, не задумываясь, дала их малышке. Ни о каких микробах тогда и думать не думали. Анечка умерла от дизентерии, мучительно и страшно.
Материнскому горю не было предела. Соседки говорили: "Пошто так убиваешься? Ты еще молодая, нарожаешь!" Дети, действительно, родились, 4 сына, а вот девочку больше Бог не дал. Не оттого ли, что она так мечтала о дочке, у троих её сыновей родились потом у каждого по 2 девчонки и только у одного был ещё и сын?!
В конце 1930-х в родной деревне был организован колхоз. Паспорта у колхозников отбирали, чтобы не ехали кто куда, а оставались трудиться именно на этой земле. В один из дней к ним зашел родственник, знавший всё и обо всем, и по секрету сказал, что ночью их придут раскулачивать. Отберут дом - полбеды, страшно то, что раскулаченных часто просто расстреливали.
Пришло время уезжать из родного дома, но без паспортов куда ж уедешь? Она пошла к председателю колхоза - он тоже был каким-то дальним родственником - и потребовала документы. Отдавать их тот не хотел, но Евгения была непреклонна: "Если не отдашь, я твой сельсовет сожгу, а тебя за это посадят! ". Видимо, сказала очень убедительно, не оставила никаких сомнений, что выполнит обещанное. В ту ночь, побросав в телегу, что могли, укутав и усадив на скарб детей: Костю, Витю и Ваню, они навсегда уехали из Княжево.
Остановились поначалу в Исакогорке. Здесь же, уже в 39 лет (как она говорила потом, "на сороковом году") 22 июля 1940 года, она родила их последыша, Володю, моего отца.
Обосноваться было решено в молодом городе Молотовске. Жить пришлось в бараках, и это отдельная история... Длинные деревянные постройки с дощатыми перегородками внутри, на одну семью - один "отсек". Никакой шумоизоляции, никаких дверей, общая кухня и общие отхожие места "прямого падения". Холод, жара, бытовые неудобства и трудности... Коммуналка в квартире в сравнении с этим - просто царские хоромы. Папа рассказывал много смешных и трагических историй из их "барачной" жизни, слушая которые не верилось, что это было на самом деле...
Степан служил в пожарной части, получал зарплату и паёк.
На фронт его не забрали: на него была бронь. Зато в 1944 году призвали Костю, которому как раз исполнилось 18. Домой старший сын не вернулся, погиб в Маньчжурии в сентябре 1945, там и похоронен в братской могиле. Старший сын и брат, навсегда оставшийся 19-летним...
Голод в Молотовске, как и в Архангельске, во время войны был страшный. Русский Север голодал весь. Мужниного пайка на четырех растущих пацанов не хватало, и Евгения придумала, как сейчас говорят, "схему".
В окрестностях города ягод и грибов не было: все было выбрано. Она шла далеко, на Чёрную речку - это часа 1.5-2 в одну сторону - и собирала там ягоды. Дома из пайковой муки пекла с этими ягодами пироги и на утро несла их на рынок. На вырученные деньги покупала папиросы и водку, упрятывала все это дома под пальто и так, обвешанная "товаром", направлялась по железнодорожным путям в воинские части, которых в окрестностях было несколько. В обмен на это богатство она брала у военных мясные и рыбные консервы, колбасу, постное и сливочное масло и другие дефицитные продукты. Сколько раз её могли застрелить, каких страхов она натерпелась, каких сил ей все это стоило - можно только догадываться. Но именно эта "схема" позволила ей, спустя много лет, с гордостью говорить своей младшей невестке, тоже Евгении, моей маме: "Уж мои сыновья во время войны картофельной шелухи не едали, желудки у них не попорчены!". А еще в память о том периоде в семье осталась её поговорка: " Будет день - будет и пища". Последнее слово она произносила с растяжкой, заменяя Щ на Ш: "пишшша".
Помню, папа рассказывал, как зимой 1947 его отец принёс домой 2 буханки хлеба, положил на стол и сказал: "Ешьте, ребята, сколько хотите! Карточки отменили." И всегда, вспоминая это, мой, уже старенький Владимир Степанович, тëр глаза.
В начале 50-х Степан отстроил дом, а в 1957 ушёл из жизни.
Младшая невестка, с которой Евгения Арсентьевна доживала свой век, как-то спросила, почему она больше не вышла замуж. "Это после моего Степанко-то?!" - возмущению и удивлению не было предела... Лучше Степана для неё мужчины не было. Он был единственным во всех смыслах.
Моя бабушка, Евгения Арсентьевна, ушла из жизни в 85 лет. Я хорошо помню это утро. Папа уже несколько лет работал по сменам, чтобы присматривать за матерью: ум её постепенно гаснул, опасались, что откроет и не зажжёт газ или что уйдет и потеряется. В последние годы она все чаще жила в прошлом, путала сына с мужем, называла Владимира Степаном: он, действительно, больше всех братьев походил лицом на отца.
В то утро позвонила тётя Вера, жена Ивана, и, спросив меня, как бабушка, попросила к ней заглянуть. Мне было 13 лет, я в этот момент собиралась в школу. Вот-вот должен был прийти с ночной смены папа, но тётя Вера была настойчива.
Бабушка лежала, сложив руки на груди, даже, кажется, улыбалась, но была уже холодная. Тихо, под иконами с лампадкой, спустя 30 лет после разлуки, она ушла к своему Степану.
Род Князевых продолжается уже в правнуках и праправнуках. Как-то так складывается, что и женщины в нашем роду часто сохраняют родовую фамилию. Никто из нас не помнит деда Степана при жизни, мало кто помнит бабу Женю. Но кровь их, я уверена, чувствуют в себе все.
Не так много я знаю о своих дедушке и бабушке по отцу. Истории о них мне рассказывала моя мама, которая очень любила расспрашивать свекровь об её молодости и родне. К сожалению, мама ничего не записала, а я уже не все из её рассказов помню...
Мне кажется, что через интересные истории, яркие фразы, словечки и переданные "из уст в уста" шутки все наши предки продолжают жить. Мы пропитаны такой памятью насквозь, иногда не понимаем, откуда какая-нибудь присказка выскакивает в современный мир. Мы передаем их своим детям, а они - своим, и вот уже внучка шутит со своим мужем: "Эх, дорогой, было б можно – каждый день бы тебе наливала!.. ".
©Виктория Князева, август 2024, Сев-ск.