– Кен, малыш, ты уже проснулся? – от ласкового голоса бабушки Аяме потеплело в груди, Кенджи открыл глаза и улыбнулся ей в ответ.
Утренний свет уже заполнил небольшую комнату в два татами. Он рассеивался, проникая сквозь тонкую перегородку, отделяющую комнату от сада.
Увидев, что внук открыл глаза, бабушка Аяме отодвинула в сторону створки седзи, и утренняя свежесть заполнила комнату мальчика.
– Сейчас позову дедушку, – захлопотала старая Аяме. – Погуляйте в саду, пока я приготовлю завтрак.
«Погуляйте...» – улыбка на лице Кенджи погасла - он ведь не мог гулять, как его сверстники и вообще, как все обычные люди. У него не было ног. То-есть, ноги, конечно, были, но они не слушались его. Он не мог даже стоять на них, не то, что гулять. Мальчик вздохнул и принялся ждать дедушку Кацу.
Раньше, Кенджи ничем не отличался от своих сверстников. Вместе с ватагой мальчишек он носился по окрестностям с деревянным мечом, играя в бесстрашных самураев. Отец его был ронин – самурай без господина, он служил по найму дайме Акихиро и считался его лучшим воином. Год назад, когда Акихиро решил силой забрать спорную землю соседнего дайме, отец отказался рубить головы мирным крестьянам. Это разозлило Акихиро, но он благородно позволил отцу сделать сепуку. Иначе его семью ждал бы позор и изгнание.
Отец, как и положено воину, написал предсмертную танка и вонзил сето – короткий меч, в живот. Так закончился его путь воина.
Весть об этом погубила мать Кенджи, а у него - отняла ноги. Теперь он жил с дедушкой Кацу и бабушкой Аяме. Дедушка в молодости тоже был ронин, но любовь к изящным искусствам победила, и он оставил это ремесло, став художником и мастером каллиграфии. Но после смерти сына, ученики покинули его. Соседи относились к ним с уважением, но сторонились, боясь гнева Акихиро.
Кенджи знал, что дедушка хранит предсмертную танка отца и часто перечитывает. Однажды он прочитал ее вслух:
«Солнце погасло,
не дышит Фудзи. Пора
в дорогу и мне».
О чем думал отец, когда писал ее? Вспоминал ли жену, сына, родителей?
Старый Кацу на руках вынес внука в сад и усадил на циновку, рядом с низеньким столиком, на котором была медная тушница, заполненная черной тушью наполовину, пара кистей и несколько листов рисовой бумаги. На одном из них была начертана кандзи – иероглиф, которого Кенджи еще не знал. Слева – дерево, справа вверху – опадающие листья, а под ними – знак, изображающий женщину. Что бы означал этот иероглиф?
Дедушка – известный даже в городе мастер каллиграфии, начертал его не так размашисто, как обычно. Чувствовалось, что каждый мазок кистью был сделан с любовью, словно бережно поглаживая бумагу. Красиво. Ценители с удовольствием отдадут за него несколько сен. А деньги так нужны семье. После смерти отца жизнь стала несравнимо тяжелей...
Кенджи не отрываясь смотрел на кандзи. Ему вспомнилась мама, как она во время цветения сакуры стояла в саду, а лепестки цветов осыпались ей на плечи...
– Сакура! – произнес мальчик. – Эта кандзи читается - «сакура!»
Он не видел, как с улыбкой переглянулись бабушка и дед, довольные догадливостью внука.
Дедушка Кацу не придерживался старых традиций и семья, включая Аяме, сидела за одним столом. Они уже заканчивали завтрак в саду – рис, политый зеленым чаем, когда Кенджи увидел бродячего кота, который осторожно ступал по дорожке. Подойдя к столику, он вопросительно взглянул на бабушку и негромко мяукнул.
– Больше нет ничего. – Вздохнула бабушка. - Приходи к обеду, может что-то перепадет и тебе.
– Я поделюсь с ним. – Предложил Кенджи. – Мне не хочется, а ему – надо!
Он переложил остатки своего завтрака на свежий лист бамбука и предложил коту, тот с жадностью набросился на угощенье. Дедушка ничего не сказал. Лицо его было строго, но глаза смотрели по-доброму.
Кот остался и больше никуда не уходил. Он стал единственным другом мальчика и все время проводил с ним, изредка отлучаясь по неотложным делам. Даже спали они вместе на плотном татами. Целыми днями он сидел рядом с Кенджи и наблюдал как тот упражняется в каллиграфии, слушал наставления дедушки Кацу и, кажется, впитывал его науку вместе с мальчиком.
– Думай, прежде чем взяться за кисть, – учил дедушка. - Не торопись. Ты должен понять сущность того, что хочешь изобразить. Жди сатори – понимания, озарения. Что ты хочешь написать сейчас?
Мальчик взглянул на кота, которого назвал Мао – это единственное слово, которое мог произнести кот.
– Я хочу изобразить кандзи – «кот». – Ответил он.
– Тогда наблюдай за ним, смотри – как он мягко ступает, взмахивает хвостом, прыгает, смотрит, прищурив глазки, шевелит усами. Представь себя котом. А когда поймешь его сущность – закрой глаза и жди сатори. Ты сам почувствуешь, когда можно взять в руки кисть.
Долго Кенджи наблюдал за Мао, пытался рукой повторить его движенья, взмах хвоста. Прикрыв глаза, хотел проникнуть в его мысли – о чем он думает, что чувствует? И уже в сумерках, он обмакнул кисть в тушь и в несколько плавных взмахов начертал на бумаге кандзи: слева знак – мелкое животное, справа вверху – проросшую травку, внизу – поле. Иероглиф получился даже лучше, чем он его представлял в мыслях.
Подозвав Мао, он провел кистью по его лапке и сделал оттиск рядом с иероглифом – вверху, где было свободное место.
Дедушка Кацу был доволен своим учеником. Лист бумаги с его работой он поместил в рамку и повесил на стенку в комнате внука.
Последние недели они жили впроголодь, порция еды, которая доставалась каждому, едва ли превосходила порцию, которую получал Мао. У дедушки заканчивалась рисовая бумага, на которой он писал кандзи на продажу. Однажды утром им нечем было позавтракать, тогда дедушка собрал свои последние работы и отправился в город в надежде получить за них несколько сен и прикупить немного риса или бобов.
В его отсутствие дом посетила гостья – незнакомая женщина из соседней деревни. Она огорчилась, узнав, что дедушка ушел: женщина хотела, чтобы он написал письмо ее родственникам – в их селении грамотным был лишь дайме, но он требовал за письмо непосильную плату.
– Я смогу, – заявил Кенджи. – Я умею писать катакана, дедушка научил меня. – И в несколько минут, под диктовку женщины, он набросал на бумаге все, что она хотела. Мао, по обыкновению, сидел рядом и наблюдал за письмом, вызывая улыбки женщин.
В благодарность посетительница, не переставая мелко кланяться, вручила Кенджи мешочек риса и мешочек зеленого чая – за работу. Присев с бабушкой на циновку, завела беседу. Но узнав, что здесь проживает семья самурая Еримаса, закончившего путь год назад, она быстро встала и покинула дом. Бабушка только вздохнула и покачала головой.
Стрый Кацу устало подходил к своему двору. Мысли его были невеселые: - «Похоже, придется продать дом и участок с садом. Жаль. Сын с любовью и терпеньем взращивал сад, содержал дом, но... Каллиграфией – не прокормиться, а ведь еще нужно лечить мальчика. У Кенджи явный талант в каллиграфии и поэзии». Несколько его танка он показал в городе знающим людям, и они высоко оценили стихи мальчика.
У своего дома он увидел пару волов, запряженных в повозку, незнакомые крестьяне переносили какой-то груз. Войдя во двор, Кацу с удивлением увидел стоящие у дома мешки с рисом, бобами и корзины с овощами. Два молодых крестьянина уважительно поприветствовали его.
– Кацу-сама, проявите благородство и не откажите людям, которые помнят и чтят Вашего сына Еримаса. Ценой своей жизни он сохранил жизнь наших сельчан, не утратив чести. Спасенные им люди не позволят бедствовать его семье, пока жив хоть один из вас. Нам о вас рассказала односельчанка, которая посетила ваш дом сегодня. Примите в дар малую толику того, чем мы можем поделиться и будем делиться впредь.
– Благодарю вас за память о моем сыне. – С достоинством, не изменившись в лице, поклонился Кацу. – Но это много для нас и обременительно для вас. К тому же ваш дайме будет недоволен.
– Пришли новые времена, – отвечали ему гости. – Император запретил междуусобные распри и даже разрешил есть мясо. Теперь нам несравненно легче - дайме уплачен налог сполна, остальным урожаем люди могут распоряжаться по своему усмотрению. И еще – позвольте нашему лекарю лечить вашего внука. Он много лет жил в Китае и в совершенстве изучил науку врачевания...
Через несколько месяцев Кенджи мог самостоятельно выйти в сад. Ноги его обрели силу и легкость. Все также на маленьком столике были разложены кисти, тушница и бумага. Это – для него. Дедушка Кацу больше не писал кандзи, поскольку внук превзошел его в этом искусстве.
Кенджи подхватил на руки потолстевшего Мао, прижался к нему щекой:
– Это ты, бродяга, принес нам удачу! – Кот благодушно замурлыкал в ответ и присел рядом с хозяином. – Знаешь, Мао, сегодня я понял одну вещь, которую сейчас постараюсь изложить.
И Кенджи начертал на бумаге новую танка:
«Тьму жестокости
огнем сердца прогони.
Иного света нет».
Тагир Нурмухаметов