Встречает как-то Штирлиц Чапаева на улице. «Случайность?» – подумал Штирлиц. «Нет, перепутал фильм», – подумал Чапаев.
Чапаев вызвал к себе Штирлица и предложил сигарету. Штирлиц согласился и взял. «Видал, Петька, - говорит Чапаев, - У меня любой Максим стреляет!»
Чапаев и Штирлиц. Почему же именно они с большим отрывом стали любимыми персонажами советских анекдотов? Что общего между ними, помимо того, что они – главные герои невероятно популярных в СССР фильмов, «Чапаев» и «Семнадцать мгновений весны»?
Ключ к ответу – та мифологическая основа, на которой выстроены два знаменитых кинообраза. Это мифологема культурного героя с чертами трикстера. Оба персонажа соответствуют данному древнему архетипу. И экранный Василий Иванович Чапаев, и экранный Отто фон Штирлиц, он же Максим Максимович Исаев, он же Всеволод Владимирович Владимиров.
Трикстер – это древнейший мифологический герой, архетип шамана, проводника в иные миры, разведчика новых территорий, сталкера, обладающего суперспособностями, главная из которых – возможность превращения в кого-то иного. Это превращение, оборотничество, позволяет герою одерживать победу над противниками и обстоятельствами, проходить самые сложные испытания. Трикстер может превращаться в животных и других живых существ, может маскироваться и путешествовать как в нижние, хтонические, так и в верхние, сакральные миры.
Трикстер – сквозной персонаж мировой мифологии, фольклора и литературы разных эпох и народов. Образ хитреца, ловкача, шута, фокусника, трюкача, обманщика «плохих» и защитника «хороших» людей. Примеров огромное количество. Это Ворон и Койот, герои мифов индейцев Северной Америки, древнескандинавский бог Локи, Одиссей, Братец-Кролик, Рейнеке-Лис, Ходжа Насреддин. Это Фигаро, Тиль Уленшпигель, Остап Бендер, Василий Тёркин.
Киногерои, Чапаев и Штирлиц, воплощают две основные ипостаси образа трикстера. Они оба ловкачи, смельчаки, мастера маскировки и обмана врага. Они оба обладают способностью преображаться. Штирлиц – герой, притворяющийся своим среди чужих во враждебном мире, мире зла (как Одиссей на свадьбе своей жены). Штирлиц – разведчик, шпион, «оборотень в погонах» со знаком плюс. Он буквально изображает из себя другого, штандартенфюрера СС, рядится в чужие мундиры ради своей миссии.
Прибегает Петька к Василию Ивановичу: «Василий Иванович!! Белые в лесу». – «Садись, Петька, выпьем». Выпили. «Василий Иванович!! Белые к деревне подходят!!» - «Петька, выпьем». Выпили. «Василий Иванович!! Белые в деревню входят!!» - «Садись, Петька, выпьем». Выпили. «Петька, ты меня видишь?» - «Не-а». – «И я тебя не-а, здорово замаскировались!» Тут распахивается дверь, входят белые и говорят: «Тьфу-ты, и здесь никого нет».
Штирлиц оглянулся – хвоста не было. «Оторвался», - подумал Штирлиц.
Штирлиц вскрыл сейф Бормана и достал оттуда секретные документы. Вдруг появляется Борман: «Что вы здесь делаете?!» - «Жду трамвая, партайгеноссе!» «Трамваи тут не ходят, – заметил Борман и вышел. Когда он через полчаса возвращается в свой кабинет, Штирлица там уже нет. «Надо же, – удивился Борман. – Уехал-таки…»
Чапаев же – герой, кажущийся простачком (как мудрец и тайный дервиш Насреддин). Василий Иванович в фильме показан как амбивалентный, двойственный персонаж. Кстати, эту амбивалентность образа Чапаева масштабно развернул Виктор Пелевин в своём знаменитом романе, изобразив Василия Ивановича как просветлённого гуру. В фильме же Чапаев как бы простачок, парень из народа, университетов и военных академий не заканчивавший. Комиссар Фурманов его периодически свысока поучает. Эпизод с картошкой, например, подчёркивает простоватость Чапаева, снижает его образ как полководца. Подобно Питеру Паркеру до превращения в Человека-паука, Василий Иванович выглядит как незадачливый обыватель. Но в нужные моменты он преображается, становится демоническим героем войны, превосходящим в таланте и мощи как стандартного пропагандиста Фурманова, так и бравых белых офицеров. Визуальный ряд фильма подчеркивает это чудесное изменение: Чапаев в развевающейся бурке летит на лихом коне в атаку, словно волшебная птица, как марвеловский супергерой, навевая ужас на противника. Суперспособности трикстера позволяют ему неожиданно ошеломить врага: так, Чапаев лихо и стремительно наступает на любом участке фронта, а Штирлиц внезапно убивает из пистолета Клауса и бьёт бутылкой по голове Холтоффа.
Переплывают Петька и Василий Иванович через реку, а вслед им белые стреляют. Петька говорит: «Василий Иванович, брось ты свой чемодан, пропадем ведь!» - «Не могу, Петька, в нем план захвата Парижа». Плывут дальше. Петька опять говорит: «Василий Иванович, да брось же ты свой чемодан!» - «Не могу, Петька, в нем план захвата Парижа». Наконец, они реку переплыли. Чапаев открывает чемодан, полный картошки. Берет одну в руку и говорит: «Вот допустим, это Эйфелева башня…»
Чапаев поступает в институт и проваливает экзамен. Петька спрашивает: «На чем срезался, Василий Иванович?» - «На математике».- «А что так?» - «Да понимаешь, Петька, спрашивают меня, сколько будет 0,5 плюс 0,5? Я нутром чую, что литр, а математически выразить не могу!»
«Какая ваша любимая кинокомедия?» - спросил Борман Штирлица. «Волга-Волга», - чуть было не ляпнул Штирлиц, но вовремя исправился, - «Фольксваген-Фольксваген».
Трикстеры непобедимы и всегда возвращаются. Штирлиц в конце фильма возвращается в Берлин работать, а Чапаев, вроде бы утонувший в финале фильма, после начала Великой Отечественной воскресает в пропагандистском киножурнале, благополучно переплыв Урал. Фольклорные герои не умирают.
Кстати, когда Чапаев и Штирлиц поют в своих фильмах старинные и получившие широкое распространение в народе песни «Чёрный ворон» и «Ой ты, степь широкая», - это подчёркивает фольклорную природу этих персонажей.
Поймите меня правильно. Я говорю не о том, что выдающиеся кинорежиссёры и сценаристы (братья Васильевы, Татьяна Лиознова, Юлиан Семёнов) сознательно и целенаправленно придавали своим героем черты трикстера (хотя они вполне могли читать труды Проппа и Бахтина). Я хочу сказать, что творческие люди во все времена чутко улавливали традиционные культурные архетипы и мифологемы, воплощая их в своих произведениях. Просто потому, что именно по этим древним алгоритмам работает человеческое мышление и общественное сознание.
Так действует волшебная сила искусства. Актёры, Бабочкин и Тихонов, создали образы нестандартные, не ходульные, живые, невероятно притягательные и, вместе с тем, по-хорошему лубочные, комиксные, доступные миллионам. Яркая, талантливейшая работа режиссёров, сценаристов и исполнителей главных ролей, легла на мощную фольклорную основу. В результате произошёл кумулятивный эффект: эти образы не только обрели бешеную популярность, но и стремительно вошли в национальный культурный код и народную смеховую культуру.
Причиной тому – карнавальная, амбивалентная основа образа трикстера, воплощённая в этих двух шедевральных фильмах. Несколько поколений кинозрителей легко и непринуждённо «считывали» фольклорную суть этих персонажей. Поэтому именно они, а не куча других киногероев, стали главными «звёздами» советских анекдотов. Поэтому, кстати, анекдоты про Чапаева и Штирлица наполнены игрой слов, каламбурами, эффектными речевыми шутками: явное «оборотничество» персонажей стимулирует народ на создание ярких словесных «перевёртышей». Словесная буффонада в анекдотах про Чапаева и Штирлица просто зашкаливает.
«Василий Иваныч, белого привезли!» - «Сколько ящиков?»
Петька протягивает Василию Ивановичу попугая. «Василий Иванович, попугай». Тот взял попугая, открутил ему голову и говорит: «Попугал...»
Штирлиц шел по лесу и увидел голубые ели. Когда он возвращался, голубые уже пили.
Встретив гестаповцев, Штирлиц выхватил шашку и закричал: «Порублю!» Гестаповцы скинулись по рублю и убежали.
Штирлиц бродил по лесу в ожидании связи. Из-за куста вышла Кэт, и
связь состоялась.
Стреляет Штирлиц в Мюллера. Пуля отскочила. «Броневой», - подумал Штирлиц.
Конечно, в анекдотах образы Чапаева и Штирлица были подвергнуты карнавальному осмеянию и пародированию. Но, как известно с библейских времён, общественное осмеяние и пародирование амбивалентны, они как принижают, так и возвеличивают. Став героями анекдотов, Василий Иванович и Максим Максимович остались народными героями и любимцами, сугубо положительными персонажами. Кроме этого, как и положено трикстерам, Чапаев и Штирлиц в анекдотах невозмутимо и победоносно выходят из самых немыслимых ситуаций и переделок.
Как и положено художественному пространству анекдота, карнавальная стихия здесь бьёт ключом: народный смех не знает барьеров. Тут и насмешка над властью, и острая социальная сатира, и абсурдный юмор, и жгучие непристойности.
«Василий Иваныч, скажи честно – ты с Анкой спал?» – «Хм… Как мне ни больно говорить тебе об этом, Петька – спал!» – «Да совсем не больно! Несколько уколов, и у вас тоже всё пройдёт!»
На вступительном экзамене по математике в военную академию Чапаев получил задание: член разделить на многочлен. И вот сидит Василий Иванович, плачет, а саблю точит!
Чапаев с Петькой пьют водку. Подходит Фурманов: «Ого! Водка! Буду третьим!» - «Hет - четвертым. Троих мы уже послали...»
Когда в отделе РСХА, где работал Штирлиц, давали зарплату, он брал ее без очереди. Все удивлялись этому. Штирлиц понимал их удивление. Они же не знали, что Герои Советского Союза обслуживаются вне очереди.
Стихия трикстера, как и стихия анекдота – это стихия свободы. Разрывая барьеры, социальные и идеологические, народная смеховая культура помогает людям сохранять здравомыслие и выживать в самые тяжёлые времена. Фольклорные герои-защитники, как и смех, нужны людям, чтобы преодолевать беды и горести, которые периодически обрушиваются потоком на их головы.
Завершая, хочу ещё раз подчеркнуть. Киношные образы Чапаева и Штирлица изначально носят мифологический характер. Реальный исторический Чапаев был совсем не такой, как показан в фильме. Будучи красным комдивом, он чаще ездил на автомобиле, чем верхом, и историки до сих пор спорят, как именно он погиб. Реального исторического Штирлица вообще не было. Эти мифологемы родились в рамках официальной советской идеологии, и власть намеревалась использовать их в своих узко-пропагандистских целях. Но наши киношники сделали их таким живыми и яркими, что народ принял эти образы с распростёртыми объятиями, переиначил и начал использовать в своих целях. Так всегда и бывает. Живое сильнее искусственного.
Я надеюсь, что Чапаев и Штирлиц останутся в нашем общем культурном пространстве и в 21 столетии, помогут преодолеть трудности и высмеять идиотизм, частенько окружающий нас. На то они и супергерои.
Штирлиц проснулся в тюремной камере. Он совершенно не помнил, как сюда попал, какое сегодня число и какая в городе власть. После долгих размышлений он наконец решил, что, если войдет гестаповец, надо будет сказать: «Хайль Гитлер, я - штандартенфюрер СС фон Штирлиц», а если войдет советский солдат - представиться: «Я - полковник Исаев». В этот момент входит милиционер и говорит: «Ну и нажрались вы вчера, товарищ Тихонов!»
Верю в единомышленников, надеюсь на отклик, люблю то, о чём пишу.