Дюк Степанович. Как во той во Индии богатой. Киев. Авенариус. Легенда. Былина!!

Весь проект. 3 Части.
1 Ч. Русские сказки.
…..
Дюк Степанович. Как во той во Индии богатой. Киев. Авенариус. Легенда. Былина!!
-----
Дюк Степанович. Киев. Авенариус. Былина. Оргигинал. Время: 59:01
Дюк Степанович. Киев. Авенариус. Былина. Эхо. Время: 58:58
+++++++

Как во той во Индии богатой
Да во той во Галичи проклятой
Не ковыль-трава по ветру колыхается,
Да не белая березка погибается
Сын со родной матушкой прощается,
Молодой боярин Дюк Степанович
Со честной вдовой Мамельфой Тимофеевной,
Понизёшенько ей поклоняется,
Жёлтыми кудрями до сырой земли:

„Свет мой,государыня родитель-матушка,
Ты честна, вдова, Мамельфа Тимофеевна!
Дай-ка мне прощаньице-блогословеньице
Съездить в славный стольный Киев град.
У меня во всех градах побывано,
Всех князей да перевидано,
Всем княгиням да послужено
В одном во граде Киеве не бывано,
Одного князя Владимира не видано,
Да одной его княгинюшке не служено;
А ведь скажут: Киев град в чести, в добре".

Отвечаеть Дюку родна матушка,
Родна матушка Мамельфа Тимофеевна:
„Свет мой, чадочко мое любимое,
Молодой боярин Дюкушка Степанович!
Нить тебе прощеньица-блогословеньица
Съездить в славный стольный Киев град.
Не бывать тебе во граде Киеве,
Не видать тебе князя Владимира,
Не служить тебе его княгинюшке:

Видь до славного до града Киева
Три стоит заставушки великие:
Первая заставушка — горушки толкучие,
А друга застава — птицы поклевучия,
Третья застава — змеи поедучие.
Тут тебе ли, Дюку, не проехати,
Молодому живу не бывать".

Говорить боярин Дюк Степанович:
„Ай же ты, моя родитель-матушка!
Ты меня тем не уграживай.
Дашь прощаньице — поеду я,
А не дашь прощенья — все пойду я".

„Ай же, дитятко мое ты милое,
Молодой ты Дюкушка Степанович!
Бог тебя простит, Господь помилует.
Уродилося ты, дитятко, заносливо,
Уродилося заносливо, захвастливо:
Ты расхвастаешься животишками,
Животишками сиротскими, вдовиными;
А во Киеве-то люди все лукавые,
Изведут тебя ведь не за денежку".

Как пошёл тут Дюк Степанович
На свою конюшню на стоялую,
Изо ста добрых коней, из тысячи
Выбирал жеребчика неезжена,
Мала бурушку-кавурушку косматого.
Шор сточка у бурушки-то трёх пядей,
Грива у кавурушки-то трех локтей,
Красным золотом повита, изукрашена,
Хвост до самой до сырой земли,
Застилает, заметает следы консше.

Выводил бурку боярин на широкий двор,
Да катал-валял его в росе вечерней,
Расчесал гребенкой-дорог рыбий зуб,
Наложил попону пестрядиную,
В три ли строки строчену да точену:
Первая строка-то чиста серебра,
Средняя строка-то красна золота,
Третия строка-то скатна жемчугу.

Да не тем попона дорога была,
Что в три строки строчена да точена,
Там попона дорога была,
Что ладами всякими выплётана,
Да и тем еще ли дороги была
Вплётано в не по камню яхонту,
По драгому камню самоцветному:
От камней лучи пекут да солнопёчные,
Чтобы днем и ночью видно было ехати.

Полагал еще боярин подседельники,
Клал снарядное седёлышко черкасское,
Уздицу и поводи с нацистами;
Подпрягал двенадцать подпругов семи шелков,
Подтянул еще тринадцату продольную
Да не для-ради красы-басы угожества,
Для-ради укропы богатырские;
Втягивал в них пряжечки серебряны,
Вдергивал вь них иглы золочёной,
Тороки великие подвязывал,
Нагружал в них золотой казны,
Золотой казны да платья цветного;

Подводил коня к крыльцу перёному,
Что к крыльцу перёному, к столбу точёному,
Что к столбу точёному, к колечку золочёному,
Отошел сам от коня — дивуется:
„Али добрый конь ты, али лютый зверь
Из-под славного наряда не увидеть".

Видели еще, как на коня вскочил,
А не видели поездки молодецкой,
Только в поле кудельба стоит
Конь стрелой под Дюком в перелёт летит.
Ко первой заставушке прискакивал,
Ко тем горушкам толкучим:
Горы вместе столкнулись-растолкнулись,
Не поспели снова столкнуться
Бурушка-кавурушка проскакивал.

Маленький косматенький провёртывал.
Ко другой заставушке прискакивал,
Ко тем птицам поклевучим:
Не поспели птицы крыльицев расправить
Бурушка-кавурушка проскакивал,
Маленький косматенький провёртывал.

К третьей ко заставушке прискакивал,
Ко тем змеям подъхали:
Не поспели змеи хоботов расправить
Бурушка-кавурушка проскакивал,
Маленький косматенький провёртывал.

С холма на холм, с горы на гору,
Реки да озёра перескакивал,
Широки раздолья промеж ног спускал,
В славный Киев град прискакивал.

Прозжает Дюк тут на широкий двор
К ласковому солнышку Владимиру,
Привязал коня к столбу точёному,
Ко колечку золочёному,
Заходил в палаты белокаменны,
Приходил во гридню во столовую,
А сидит тут молода Апраксия,
Стольная княгиня княженецкая,

Говорит боярин Дюк Степанович:
„Здравствуешь ты, портомойница!"
Как то слово ей не показалось;

Говорит княгиня стольная Апраксия:
„Что ты, деревенщина-заселыщина,
Речи говоришь мне неумильные,
Стольную княгиню княженецкую
Называешь портомойницей!

Молодой боярин Дюк Степанович
Головой качает, сам ответ держит:
„Гой еси ты, молода княгинюшка!
За то слово на меня ты не прогневайся:
Как у нас во Индии богатой
Да во той во Галичи проклятой,
У мой у родной матушки,
В эком платье ходят портомойницы.
А и где же сам Владимир стольно-киевский,
Бить челом бы солнышку да поклонитися?"

„Он ушел во церковь во соборную,
Господу ли Богу помолиться,
Ко Господнему кресту ли приложиться".

Молодой боярин Дюк Степанович
Выходил на улицу широкую,
Прямо шел во церковь во соборную;
Крест кладет тут по-писаному,
И поклон ведет да по-ученому,
Желтыми кудрями до сырой земли,
Да не столько Господу молился он,
Да не столько образам клонился он,
Сколько с ноженьки на ноженьку поступливал,
С плечика на плечико поглядывал,
Сам губами-то почамкивал;

На Владимира ли взглянет князя солнышка
Покачает лишь головушкой,
На князей, на бояров оглянется
Поведет плечом лишь да рукой махнет.
А стояли около Владимира:
По правит руку Добрынюшка Никитич млад,
По леву руку Чурилушка сын Плёнкович.

Отошла обедня Воскресенская,
Стал Владимир князь боярина выспрашивать:
„Ты отколь, скажи, удалый добрый молодец?
Ты коёй земли, коёй орды?
Как тебя, скажи, назвать по имени,
Величать по отечеству?"

Говорить боярин Дюк Степанович:
„Ай же ты, Владимир стольно-Киевский!
Я из той из Индии богатой
Да из той из Галичи проклятой,
Молодой боярин Дюк Степанович".

„А давно ли ты, боярин, к нам повъехал?"
„Дома я стоял заутреньку,
А во Киев град поспел к обеденьке".

Говорить Чурилушка сын Плёнкович:
„Гой еси ты, наш Владимир князь!
Во глазах мужик ведь подлыгается,
Во глазах, собака, насмехается!
Повороты у него не Дюковы,
Поговорушка не Дюкова,
А должон он быть холопина боярская,
Князя, знать, убил, либо боярина,
Платья цветной содрал с него:
У обедни Богу не молился он,
Все вокруг посматривал, поглядывал,
Все свою одёженьку оглядывал:
Видно, цветных платьев век не нашивал".

Говорить боярин Дюк Степанович:
„На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Сказывали, Киев град в чести, в добр,
А у вас во Киев все не по нашему:
В вашей церкви во соборной
Просто-запросто да пусто-запусто,
Против нашей и десятой доли нить;
Платья у тебя, у князя солнышка,
У твоих князей да бояров,
Как у нас у самых бедных".

Зазывал тут молода боярина
Князь Владимир на почёстен пир,
Выходили вместе с церкви Божией
Да пошли по городу по Киеву.

Как тут пали дождички велите,
Седлались улички да грязный.
Молодой боярин Дюк Степанович
Шёл да на сапожки все поглядывал.

Говорить Чурилушка сын Плёнкович:
„И доподлинно холопина боярская,
Деревенщина да пустохвастина:
На свои сапожки не насмотрится,
Ведь таких сапожек, знать, не держивал".

Говорит боярин Дюк Степанович:
„На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Сказывали, Киев град в чести, в добре,
А у вас во Киеве все не по-нашему:
Настланы мосточики кирпичные,
Сыпаны песочки рудожелтые,
Да положены порученьки калиновы;
Как тут пали дождички великие,
Измочилися песочки рудожелтые
Призабрызгал я сапожки-то зелён-сафьян.

У моей у родной матушки
Стланы все мосточики дубовые,
Поверху — суконца одинцовые,
Да положены порученьки серебряные
Как пойдешь по тем мосточикам дубовым
Да по тем порученькам серебряным,
Тут сапожки, идя, только чистятся,
Рудожелтой грязью не забрызжатся".

Проезжали ко воротам княженецким;
Молодой боярин Дюк Степанович
Головой качал, сам приговаривал:
„Сказывали, Киев град в чести, в добр,
А у вас во Киев все не по нашему:
У моей у родной матушки
Над воротами икон-то будет семьдесят,
Да и все иконы в золоте,
А у вас здесь и десятка нет!

Заезжали на широкий княженецкий двор,
Ко столбу стоит привязан Дюков добрый конь.
Головой качает Дюк Степанович:
„Сказывали, Киев град в чести, в добр,
А у вас во Киев все не по нашему:
У моей у родной матушки
На дворе стоят столбы серебряны;
В них продёрнуты колечки чиста золота,
Порасставлена сыть медвяная,
Понасыпана пшена да белоярова
Есть добрым коням что пить да кушать.
А у вас здесь брошено овсишка зяблого.
Ай же ты, мой бурушка-кавурушка!
Ты помрешь здесь, бедный конь мой, с голоду:
Во своем во городи во Галиче
Ты не кушал и пшены-то блояровой!"

Заходили во палаты блокаменны,
Проводили гостя в гридню светлую,
Становили столики дубовые,
Накрывали скатерти шелковой,
Становили яствица сахарной,
Разводили питьица медовой,
Да садили гостя во большое место,
Во большое место, да во большом углу,
Почитали гостя за гостя.

За столом сидят все, пьют да кушают,
Пьют да кушают, а сами слушают.
Молодой боярин Дюк Степанович
За столом сидит, в окно глядит,
Все качает лишь головушкой;
Со стола крупитчатый калач возьмет,
Верхнюю корочку повырежет, на стол кладет,
Мякишек-серёдку скушает,
Нижню корочку под стол мечёт.

Увидал то солнышко Владимир князь:
„Что же ты, боярин, чванишься?
Верхню корочку на стол кладёшь,
Нижню корочку под стол мечешь?"

Отвечает Дюк Степанович:
„На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Сказывали, Киев град в чести, в добр,
А у вас во Киев все не по нашему:
Как у вас все бочки-то дубовые,
Понабиваны оборчики еловые,
Деланы мешалочки сосновые
Тут у вас и калачи месят;
Как у вас все печки-то кирпичной,
Топятся дровцами да еловыми,
Деланы помелушки сосновые
Тут у вас и калачи пекут:
Оттого у вас и калачи крупитчаты
Пахнуть на ту глинушку дожжовую
Да на то помелушко сосновое.

У мой родитель-матушки
Деланы все бочечки серебряны,
Понабиваны обручики злачёные,
Да положены все мёды сладкие;
Деланы мешалочки дубовые
Тут у ней и калачи месят!
Печечки-то все у них муравлены,
Топятся дровцами да дубовыми,
Деланы помелушки шелковой;
Как помочат во росу медовую,
Пометают печечки муравлены,
Подстилают белою бумагою
Тут у ней и калачи пекут:
Как калачик съешь — другого хочется,
Другой съешь — по третьему душа горит,
Третий съешь — четвертый вон с ума нейдет".

Наливали тут хмельных напиточков,
Подносили гостю зелени вина;
Брал он чару во белы руки,
Подносил к устам сахарным
Не понравился боярину напиточек,
Половину вылил за окошечко,
Половину за спину повыплескал
Через золот-стул по славной горенке,

Говорит сам князю таковы слова:
„На меня ты, князь, в том не прогневайся:
Как у вас во Киев да не по нашему:
Деланы все бочки-то дубовой,
Понабиваны обручики еловые,
Зелено вино туда положено,
В погреба да на землю опущено,
Там винцо у вас и призадохнется:
Горько ваше зелено вино,
Пахнет затхолью великою,
А и в рот его не можно взять.

У моей сударыни у матушки
Деланы все бочечки серебряны
Понабиваны обручики злачёные,
Пиво сладкое, стоялое положено,
В погребах глубоких повешано
На цепочках на серебряных,
Да по трубам подземельным
Буйны ветры понаведены:
Как повьют ветры со чиста поля
Воздухи пойдут по погребам,
На цепочках бочки закачаются,
Зогогочут будто лебеди,
Будто лебеди на тихих заводях,
В бочках пиво всколыбается,
А и век не затыхается.
Чару выпьешь — губоньки слипаются,
Другу выпьешь — третьей хочется,
Третью выпьешь — по четвертой ли душа горит".

Как тут млад Чурилушка сын Плёнкович
По столовой гридни запохаживал,
Таковы слова да проговаривал:
„Что же ты, холопина боярская,
Порасхвастался имением-богачеством,
Порасхвастался уедами да питьями?
Мы ударим-ка с тобою о велик заклад,
О велик заклад — о тридцати о тысячах.
На три года времени проехать
На своих на конях богатырских
Каждый день бы кони были сменные,
Разношерстные все кони, переменные,
Чтобы в три года такой и масти нё было;
На три времени выщапливать
Каждый день бы платья были сменные,
Цватные все платья, перемнные,
Снова-наново на все на три года,
Чтобы в три года такого цвету не было".

Говорить Чуриле Дюк Стейанович:
„Ай ты, молодой Чурилушка сын Плёнкович!
Как живешь ты во своем во Киев,
Просто бить тебе со мною о велик заклад:
Кладовой у тебя полнам-полно
Всякою одежицей покладены,
У меня же все одежица дорожная,
У меня все платьица завозной".

И ударили они тут о велик заклад,
О велик заклад — о тридцати о тысячах;
По Чуриле сын Плёнков
Целым градом Киевом ручаются,
Поручился сам Владимир князь с княгинею;
А по Дюку не порукушки
Набиралась только голь кабацкая,
Голь кабацкая до тысячи,
Больше все по Дюкушке ручаются.

Закручинился боярин, запечалился,
Запечалился, повесил буйну голову,
Ясны очи утопил в кирпичат пол,
Поскорёшёнько садится на червлёный стул,
Пишет письма скорописчаты
Ко свой ко родной матушки:
„Ай же, свет, моя ты родна матушка!
Ты повыручь-ка меня с неволюшки,
С-под того заклада с-под тяжелого:.
Ты пошли-ка мие одежицы снарядной,
Чтоб хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были сменной,
Цветной все платья, переменный,
Снова-на-ново на все на три года,
Чтобы в три года такого цвету не было".

Выходил боярин на широкий двор,
Приходил к добру коню ко богатырскому,
Полагает письма под седёлышко,
Отпущает мала бурушку-кавурушку:
„Побегай-ка ты, мой добрый богатырский конь,
Да во славную во Индии богатую,
Да во славный наш во Галич град,
Забегай-ка там на мой широкий двор,
Ко своим ко конюхам любимым".

Побежал тут Дюков добрый богатырский конь,
Да по славному раздольицу чист полю,
Побежал во Индии богатую,
Прибегал во славный Галич град
Да на Дюков на широкий двор,
Заржал громким лошадиным йсаком.

Услыхали конюхи любимые,
Усмотрели бурушку-кавурушку,
Приходили к Дюковой ко матушке,
Ко честной вдове Мамельфе Tимофеевне,
Приходили сами низко поклонялися:
„Ты честна Мамельфа Тимофеевна!
Прибежал-то Дюков конь да на широкий двор.

Поглядела во косящато окошечко,
Увидала бурушку-кавурушку,
Залилася горючими слезьмй старушенька:
„Видно, чадочко мое рожёное
Положило буйную головушку
Да на матушке на славной на святой Руси44.
Выходила на широкий двор,

Брала бурушку за поводи шелковые,
Приказала бурушку рассёдлывать;
Да как стали бурушку рассёдлывать,
Увидала письма под седёлышком,
Скоро письма распечатала,
Посмотрела, что в них принаписано,
Взрадовалась старая, что жив любимый сын,
Молодой боярин Дюк Степанович,
Говорить сама да таковы слова:
„Знать, заносливо рожёное, захвастливо,
Оттого оно там и захвачено!
Ай вы, конюхи мои любимые!
Вы кормите-ка коня мне скоро-наскоро,
Скоро-наскоро да сыто-насыто.

Отвели коня в конюшеньку стоялую,
Понасыпали пшены да белояровой,
Порасставили сыти медвяной.
А честна вдова Мамельфа Тимофеевна
Скоро шла в палаты белокаменны,
Скоро брила золоты ключи,
Созывала всех служанок веных,
Брила переценщиков, расценщиков,
Оценяли тут одежду дрогоценную,
Чтоб хватило на три года времени,
Каждый день бы платья были сменный,
Снова-на-ново да что ни есть-то лучие,
Укладали в сумы перемётной,
Отпускали бурушку во стольный Киев град.

Как пошёл бурко тут по чист полю,
Прибегает в Киев град, на княженецкий двор,
Заржал громким лошадиным ясаком.
Услыхал боярин Дюк Степанович:
„Знать, пришел мой бурушка косматенький!44
Выходил ко бурушке-кавурушк,
Распечатал сумы перемётной,
Вынимал одежи дрогоценный.

Стал одежицы с Чурилой тут понашивать,
На добром кон с Чурилой да поезживать
Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Целым стадом в поле лошадей погнал,
А боярин Дюк Степанович
Поутру пораньше сам повыстанет,
В поле бурушку косматого повыведет,
Перекатывает во росе во утренней,
На бурке-то шерсть и переменится.

Ездят, щапят год они, другой ли год,
Вот проездили, прощапили все три года,
Да приходит, братцы, им последний день,
А и надо им идти во церковь Божию,
Ко заутреньке ко воскресенской.

Божий колокол ранёшенько гудом гудит,
В церковь Божию народ валбм валит.
Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Всех вперед проходить надуваючись,
Длинными полами раздуваючись,
Да прихлопывая шапкой-м рманкой;
Ставится на правом крылосе.

За Чурилой входит Дюк Степанович,
Входить потихохоньку, смирнёхонько,
Ставится на левом крылосе,
Всю заутреньку стоит прямёхонько,
Да поклоны лишь кладет частёхонько,
Солнышко Владимир стольно-Киевский
Поглянул на праву руку, на Чурилушку:
На Чурилушке одежица снарядная:
На головке шапка-мурманка златой вершок,
На ногах сапоженьки-зелён сафьян,
Пряжечки серебряны, шпеньки злачёные;
На плечах могучих кунья шубонька,
Что одна ли строчка чиста серебра,
А другая строчка красна золота,
Петельки прошиты шелковой,
Пуговки положены злачёной;
Да во тех во петельках шелковых
Вплётано по красной по девушке,
А во тех во пуговках злачёных
Влито по доброму по молодцу:
Как застегнутся, так и обоймутся,
Порасстёгнутся — и поцелуются.

Говорить Владимир стольно-Киевский.
Молодой боярин Дюк Степанович
Прозакладал все имущество-богачество
Молоду Чуриле сыну Плёнкову!"
Говорит Бермята сын Васильевич:
„Ай ты, солнышко Владимир стольно-Киевский!
Ты на леву руку посмотри теперь:
Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Прозакладался боярину".

Солнышко Владимир стольно-киевский
Посмотрел на леву руку, на боярина:
На головке шапочка со рожками,
На рожках по камешку по самоцветному,
Спереди введен светел месяц,
По косицам — звезды частой,
А шелом на шапочке как жар горит;
Ноженьки во лапотцах семи шелков,
В пяты вставлено по золотому гвоздичку,
В носы вплётано по дорогому яхонту:
Днем идти в них — что по красну солнышку,
Темной ночью — что по светлу месяцу;
На плечах могучих шуба черных соболей,
Черных соболей заморских,
Под зелёным рытым бархатом,
А во петельках шелковых вплётаны
Все-то Божьи птичушки певучие,
А во пуговках злачёных влиты
Все-то люты змеи, зверюшки рыкучие:

Стал он плёточкой по петелькам поваживать
Вдруг запели птичушки певучие,
Затянули песенки небесной,
Удивленье весь честной народ взяло;
Стал он плёточкой по пуговкам похаживать,
Стал он пуговку о пуговку позванивать-
Закричали зверюшки рыкучие,
Люты змеи с пуговки плывут ко пуговке,
Зашипели во всю голову,

Все ужахнулись, во повал попадали,
А иные как пали оземь, так и обмерли
Говорить Владимир стольно-Киевский:
„Молодой боярин Дюк Степанович!
Поуйми-ка ты зверей рыкучих,
Призаклич-ка змеев лютых,
Ты оставь людей мне хоть на семена.
Ай ты, молодой Чурила Плёнкович!
Мы пробили денег сорок тысячей:
Перещалил ведь тебя боярин-то,
Нету у тебя таких великих хитростей!"

А боярин Дюк Степанович
Только принял от Чурилы тридцать тысячей,
Тут же роздал все на зелено вино
Поручателям своим — голям кабацким.

Ополохался Чурилушка до смёртушки,
Шапку-мурманку свою во клочья рвет,
Осерчавшись, говорит боярину:
„Гой ты, молодой боярин Дюк Степанович!
Эта похвальба не похвальба у нас.
Мы ударим-ка с тобою об иной заклад
Не о сотнях, не о тысячах
Мы ударим о своих о буйных головах:
Переехать чрез Пучай-реку,
А Пучай-река-то на два поприща;
Кто тут из двоих добре выступить,
Тот другому пусть и голов рубить".

Говорить боярин Дюк Степанович:
„Молодой Чурилушка ты Плёнкович!
Как живешь ты во своем во Киев,
Просто бить тебе со мною о велик заклад:
Век стоит твой богатырский конь
У своих у конюхов любимых;
У меня же жеребятушко дорожное,
У меня лошадка призахана".

И ударили они тут о велик заклад,
О велик заклад — о буйных головах,
А на завтрашний им день сезжатися.

Молодой боярин Дюк Степанович
Скоро шел в конюшеньку стоялую
К своему коню ко богатырскому,
Пал коню в копытце, сам расплакался:
„Ай же ты, мой бурушка косматенький!
Ты не знаешь про мою невзгодушку,
Бьёмеся мы с Чурилой о велик заклад
О своих о буйных головах:
Если ты не перескочишь чрез Пучай-реку,
Он мне рубит буйну голову,
А Пучай-река-то на два поприща".

И спровещил добрый богатырский конь,
Воспроговорил языком человеческим:
„Ты не плачь, любезный мой хозяюшко,
Молодой боярин Дюк Степанович!
Бейся о велик заклад—о буйной голов.
У Чурилушки-то конь — мой меньший брат,
У Ильи у Муромца ли конь — мой больший брат,
У него есть трое крылышков подкожных,
У меня есть двое крылышков подкожных,
У Чурилова коня у богатырского
Есть одни лишь крылышки подкожной.
Подойдет пора мне времечко,
Так не уступлю и брату большему,
А меньшому брату нёча взять с меня".

Как садился поутру он на добра коня,
Проезжал ко славной ко Пучай-рке,
Много тут богатырей съезжалось,
Много люду собиралось
Посмотреть замашки богатырская.

Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Выводил с конюшен тридцать жёребцов,
Выбирал из тридцати да самолучшого,
Проезжал ко славной ко Пучай-рке,
Говорить сам таковы слова:
„Поезжай-ка наперёд ты, Дюк Степанович:
Мне не долго будет за тобой поехать".

Говорить боярин Дюк Степанович:
„Поезжай ты наперёд, Чурила Плёнкович:
Похвальба твоя сегодня наперёд зашла".

Молодой Чурилушка сын Плёнкович
Отъезжал скоренько во чисто поле,
Да из далеча-далёча из чиста поля
Поразганивал да поразъезживал,
Проскочить хотел чрез славную Пучай-рку
Со добрым конем со богатырским
На пол-реки да прюгорюнился,
На пол-реки с конём и плавает.

Молодой боярин Дюк Степанович
Не разганивал и не разъезживал,
Со крутого бережка коня приправливал,
Проскочил скоренько чрез Пучай-реку,
Да того скорее поворот держал,
О полу-реки к воде припадывал,
За кудёрышки Чурилушку захватывал
Из воды с конем Чурилушку вытаскивал,
Приволок ко ножкам княженецким,
Говорил сам князю таковы слова:
„Ай ты, князь Владимир стольно-Киевский!
Кто из нас добрее-то повыступил?
Нам которому с Чурилой голову рубить?"

Говорит Владимир стольно-Киевский:
„Ай ты, молодёц боярин Дюк Степанович!
Не руби-ка ты Чуриле буйной головы
За его за ложное за хвастанье,
Ты оставь-ка нам Чурилку хоть для памяти".

Стали со слезами тут боярина
О Чурилушке умаливать-упрашивать
Киевские красны девушки,
Молоды молодушечки,
С ними старые старушечки.
Подъезжал и старый Илья Муромец:
„Молодой боярин Дюк Степанович!
Не руби-ка ты Чурилке буйной головы,
Не хвала, не честь в том молодецкая:
С ним не знаются могучие богатыри,
Знаются с ним только бабы в Киеве".

Говорит Чуриле Дюк Степанович:
„Ай ты, пустохвастишка боярская!
Князем стольно-Киевским упрошенный,
Киевскими бабами уплаканный!
Ты не езди-ка уж с нами во чисто поле,
Ты живи-ка между бабами во Киеве,
А и век живи там с ними по веку!"

Был же тут Алешенька Поповский сын,
Говорит Алешенька Владимиру:
„Гой еси ты, князь Владимир стольно-Киевский!
Выбирай-ка писчиков-обценщиков,
Посылай во Индию богатую,
Да во ту во Галич во проклятую,
Описать все Дюково богачество,
Обценить бессчётну золоту казну:
Так ли он своим посельем хвастает,
Так ли у него во доме деется?"

Говорит Владимир стольно-Киевский:
„А кого же писчиком-обценщиком
Я пошлю во Дюково посельице?"
Говорит Алешенька Поповский сын:
„Ты пошли-ка, князь, меня, Алешеньку
Говорит боярин Дюк Степанович:
„Ай ты, князь Владимир стольно-Киевский!
Ты не посылай Алешеньки Поповича:
Роду он, Алешенька, поповского,
А поповски очи завидущие,
А поповски руки загребущие
Как увидит много злата-сёребра,
Злату-сёребру Алеша позавидует,
Не вернётся больше в стольный Киев град,
Там и сложить буйную головушку.
Ты пошли-ка стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитина,
В-третьих Михаила Потыка Иванова,
Трех могучих русских богатырей;
Дай с собой бумаги да чернил на три года
Да не век же им там животы обчинивать:
Не кате наши животы — сиротстве".

И послали стара Илью Муромца,
Молода Добрынюшку Никитича,
Да Михаила Потыка Иванова,
Трех могучих русских богатырей,
Во ту Индии богатую,
Во ту Галич во проклятую
Дюковых животов обценивать.

Отправлялись три могучие богатыря,
Во пути коротали три месяца,
Ехали раздольицем чистым полем,
Да подъехали под Индии богатую,
Поднялись на горушку высокую.
Увидали славный Галич град,
Сами говорят промеж собой:
„Молодой боярин Дюк Степанович
Весточку послал, знать, к родной матушке,
Чтоб зажгла свой славный Галич град,
Да нельзя бы нам было обчинивать
Животишенек сиротских:
Галич град-то видь огнем горит.

Как поближе к Галичу подъехали:
Кровельки на всех домах да золочёной,
Маковки на всех церквах да самоцветной,
Отдали-то будто жар горят.
Заезжали в славный Галич град,
Подезжали ко высбку терему:
Не видали теремов таких на сём свит.
Заходили во высбк терём:
Все ступеньки-то серебряны,
Все грядочки-то орлёной,
Все орлёной да золочёной;
В стены вкладены каменья дрогоценные:
Видно молодца лицом в них, станом, возрастом;
Половицы все стекляной,
Под полом течёт вода студёная,
А в вод играют рыбки разноцветной;
Как которая плеснёт хвостом,
Половица звякнет, будто надтреснет,
Ин ступать по половицам боязно.

Как прошли в палаты, во первой покой,
Увидали стару-матерь жену,
Мало шёлку, вся во чистом сёребре.
Господу ли Богу помолилися,
На все стороны низенько поклонилися:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!
Сын тебе шлет челом-битьице,
Понизко велел поклон поставить".
Отвечает стара-матерь жена:
„Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть рукомойница,
Полагаю Дюку воду в рукомойничек".

Проходили молодцы во другой покой,
Увидали стару-матерь жену,
Мало шёлку, вся во скатном золоте.
Господу ли Богу помолилися,
На четыре на сторонки поклонилися:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка".
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть судомойница".

Проходили дале добры молодцы,
Увидали стару-матерь жену,
Мало шёлку, вся во скатном жемчуге.
Бьют челом ей, поклоняются:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!"
„Я не Дюкова есть матушка,
Я-здись Дюкова калачница".

Проходили во покой четвертый молодцы,
Увидали стару-матерь жену,
Мало шёлку, вся в камёньях самоцветных.
До земли челом бьют, поклоняются:
„Здравствуешь ты, Дюкова ли матушка!"
„Я не Дюкова есть матушка,
Я здесь Дюкова есть стольница.

Вы спины-то даром не ломайте-ка,
Понапрасну шеи не сгибайте-ка,
Жен, как я, немало в нашем городе,
Всем, небось, вам не накланяться.
Дюкова-то матушка ушла к обеденьке;
Вы ступайте-ка во церковь во соборную,
Да смотрите, всякому не кланяйтесь.
Как пройдут вперед лопатники,
За лопатниками вслед метельники,
За метельниками вслед постельники,
Тут пойдет со церкви Божией
И честна вдова Мамельфа Тимофеевна".

Скоро шли они ко церкви ко соборной,
Становились у дверей церковных.
Вот пошёл народ с обеденьки,
Кто в шелку идет, кто в, серебри, кто в золоте,
Кто идет в каменьях самоцветных.
Выходили тут лопатники,
Разгребали путь-дороженьку;
Выходили вслед метельники,
Засыпали путь песочком жёлтым;
За метельниками шли постельники,
Стлали по пути мосточики дубовые,
Поверху — суконца одинцовые,
Полагали вдоль порученьки серебряные.

Как ведут тут стару-матерь старушеньку
Тридцать девиц со девицей под руки,
Над старушенькой несут подсолнечник,
Чтоб её не запекало красно солнышко,
На неё не капали бы росы утренни;
Платье на старушеньке надето цветное,
Вся подведена на нем луна небесная:
Как от красна солнца, светла месяца,
По всему по Галичу лучи пекут,
Часты мелки звезды рассыпаются.

Подходили к ней, низенько поклонялися!
„Здравствуешь же, Дюкова ты матушка!
Сын тебе шлет челом-битьице,
Понизку велел поклон поставить
„Здравствуйте и вы, удалы добры молодцы!
Вы пойдите-ка со мною во высокий терём,
Хлеба-соли у меня покушать,
Белой лебёдушки порушать".

„Государыня Мамельфа Тимофеевна!
Мы проехали ведь не тебя смотреть,
А твоё житьё-богачество описывать:
Призахвастался твой сын богачеством".

„Ай же, славные вы писчики-обценщики!
Не какие животы у нас — сиротские,
Животы вдовиные, бобыльские,
А не долго же вам животы описывать".

Шли богатыри за нею во высок терем;
Пить, кормить их да много чествует.
Как калач сидят — другого хочется,
Как другой сядет — по третьему душа горит,
Третий ли сядет — четвертый вон с ума нейдёт
Чару выпьют — губоньки слипаются,
Другу выпьют — третьей хочется,
Третью выпьют — по четвертой ли душа горит.
Наедались до пол-сыта,
Напивались до пол-пьяна.

Тут честна вдова Мамельфа Тимофеевна
Повела их посмотреть свое посельице,
Самоё-то под руки ведут служаночки;
Привела в конюшеньки стоялой:
Не могли жеребчиков пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
Да не знали и цены им дать:
В чёлке, в грив, во хвост у каждого
Вплётано по камню самоцветному.

Привела во клетку во седельную:
Не могли седёлышек пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
А и каждое седло-то во пятьсот рублей.

Привела во клетку во плетёную:
Не могли тут платьицев пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
Все-то даланы из шёлку да из бархату,
Поусажены камнями драгоценными.

Завела во погреб сороки сажон:
Не могли тут бочечек пересчитать,
Не могли глазами их переглядеть,
Да полны все злата-сёребра,
Злата-сёребра да все недёржана.

Вывела их на широкий двор,
А течет тут речка золочёная
Не могли той речке-то и сметы дать.

Пораздумались богатыри, спроговорят:
„Взяли мы бумаги да чернил на три года,
Да как здесь нам животы описывать,
Здесь же век нам свой скоротать.

Говорить им старая старушенька,
Та честна вдова Мамельфа Тимофеевна:
„Ай же, славные вы писчики-обценщики!
Вы скажите солнышку Владимиру:
На бумагу пусть продаст весь Киев град,
На чернила пусть продаст Чернигов град,
Да тогда приедет животов описывать".

Отправлялись они назад во Киев град,
Во пути коротали три месяца,
Приезжали в стольный Киев град,
Приходили к солнышку Владимиру.
Спрашивает их Владимир князь:
„Гой еси вы, писчики-обценщики,
А и верно ли похвастал Дюк Степанович,
Велики ль у Дюка животы сиротские?"

Отвечают князю писчики-обценщики,
Русские могучие богатыри:
„Ой ты, солнышко Владимир стольно-Киевский!
Велики у Дюка животы сиротские:
Кабы стали их обценивать, описывать,
Там бы и свой век скоротали.
Да наказывала Дюкова нам матушка:
На бумагу-то продать весь Киев град,
На чернила-то продать Чернигов град,
Да тогда приехать животов описывать".

Говорил Владимир стольно-Киевский:
„Ай ты, молодой боярин Дюк Степанович!
За твою за похвальбу великую
Ты торгуй-ка в нашем град Киев,
Век торгуй у нас безпошлинно".

С тех-то пор про Дюка старину скажут,
Синему-то морю да на тишину,
А вам, добрым людям, да на послушанье.
===============