По вечерам я снова и снова выкладываю на стол эти пять тетрадей, исписанных мелким разборчивым почерком, и листаю, листаю их, не понимая, что же в них такого, почему они не отпускают меня, что заставляет перечитывать эти строки, выведенные чернилами на ломкой от времени бумаге.
Перевязанные шпагатом, эти тетради валялись у помойки среди книг, писем, черно-белых фотографий — все, что осталось после чьей-то смерти и не пригодилось близким.
Обычно я прохожу мимо таких развалов — слишком привычное зрелище, но взгляд остановился на надписи «Илiада», выведенной на обложке верхней тетради, и я не смог удержаться — завернул добычу в газету и отнес домой. Наверное, во всем виновата эта дореформенная i — «и десятеричная», исчезнувшая из нашего алфавита после 1918 года.
Дома я осторожно разрезал шпагат — окаменевшие узлы не поддавались пальцам — и бережно открыл верхнюю тетрадь.
Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал...
Полистал — ничего, кроме Гомера. На ста страницах первой тетради уместились первые шесть песен «Илиады», от гнева Ахиллеса до разговора Гектора и Париса в Скейских воротах. Аккуратный строгий почерк, стальное перо, темно-фиолетовые чернила, почти не выцветшие. Переписчик придерживается новой орфографии, но иногда сбивается, и тогда в тексте появляются то ять, то фита, то ижица. На обороте сотой страницы поставлена дата — 30 января 1925 года.
Вторая тетрадь, содержащая песни с седьмой до двенадцатой, исписана бледно-синими чернилами. Никаких ятей и ижиц. Почерк тот же самый, хотя в конце строк буквы «а» или «д» обзаводятся небольшими завитушками. На обороте последней страницы выведено химическим карандашом «май 1938 года».
Третья тетрадь оказалась вдвое тоньше предыдущих и содержала всего три песни — с тринадцатой до пятнадцатой. Бумага хуже, темнее, чернила то черные, то грязно-лиловые. Буквы «а», «д», «т», «о» стали шире, но завитушки исчезли. Дата — 20 июня 1941 года.
В четвертой тетради, датированной августом 1946 года, тоже было три песни — с шестнадцатой до восемнадцатой. И все страницы заполнены химическим карандашом — размашистым почерком, в котором, впрочем, угадывалась прежняя рука.
Наконец пятая тетрадь — песни с девятнадцатой до двадцать четвертой — была исписана черными чернилами. Местами видно, как дрожало перо в руке старого или больного человека. В прилагательном «черный» вместо «ё» — «о»: чорный. Последние двадцать-тридцать строк — погребение конеборного Гектора — почти неразборчивы. Дата — октябрь тысяча девятьсот пятьдесят девятого года — написана раскоряченными печатными буквами.
Значит, с января 1925 года до октября 1959-го — за тридцать четыре года — некий человек по неизвестной причине переписал от руки «Илиаду» Гомера в переводе Гнедича, содержащую примерно 15 700 строк гекзаметра.
Может быть, поначалу, принимаясь за этот труд, он намеревался потратить неделю-другую на всю работу, но что-то пошло не так, и в январе 1925 года он остановился. Однако, видимо, этот труд почему-то был для него важным, поэтому спустя тринадцать лет он открыл вторую тетрадь и стал переписывать седьмую песнь «Илиады» - ту самую, в которой речь идет о бое Гектора и Аякса. Затем последовал трехлетний перерыв, завершившийся за два дня до Великой войны пятнадцатой песнью — сном Зевса и помощью Аполлона, который пришел на выручку троянцам. Эта тетрадь была такого же формата, что и предыдущие, но почему-то вдвое тоньше. Такого же объема была и четвертая тетрадь — 1946 года, исписанная чернильным карандашом, как будто у переписчика не оказалось под рукой ни чернил, ни стального пера. Спустя тринадцать лет он завершил работу, поставив последнюю точку в октябре 1959 года. Судя по нетвердому почерку, чувствовал себя переписчик неважно. Быть может, вскоре после этого он умер.
Возможно, перед смертью он попросил детей или жену сберечь эти пять тетрадей, и его близкие хранили их, не задумываясь о причинах странной просьбы. Внуки же или правнуки, утратившие всякую живую связь с чудаковатым предком, при переезде в новую квартиру попросту выбросили рукописную «Илиаду» на помойку.
Труд жизни...
Что же это за жизнь такая была?
Я ничего не знал об этом человеке, который оставил по себе только эти тетради.
Пять греческихтетрадей.
Обложка — картон низкого качества.
Страницы — плохонькая бумага с вкраплениями древесных волокон, на которых расплывались чернила.
Только почерк — вот все, что могло рассказать о незнакомце хоть что-нибудь.
В первой тетради писал довольно молодой мужчина, который тщательно контролировал письменную речь. Хотя, впрочем, он и допустил несколько сбоев, употребив буквы, принадлежавшие старой орфографии. Это, разумеется, были безотчетные ошибки. То есть, вероятно, переписчик не думал о чужих людях, которые могли бы заглянуть через его плечо и уличить в небрежности или забывчивости. Он был свободен.
Вторая тетрадь исписана человеком, который уже давно избавился от инерции старой орфографии. Он водит пером твердой рукой, позволяя себе иногда украшать последние буквы в строках залихватскими завитушками. Он был уверен, что может позволить себе некоторые излишества.
В третьей тетради завитушки исчезли напрочь, некоторые буквы стали немного шире. Не знаю, о чем это говорит. Может быть, он наконец понял, что Гомер не нуждается в каких бы то ни было украшательствах. Не исключено, что он был подавлен усталостью и с трудом мог сосредоточиться. Сужу, конечно, по себе: когда я писал от руки, то, чем сильнее был сосредоточен, напряжен, тем уже становились буквы и слова, которые я выводил авторучкой.
Четвертая тетрадь заставляет предположить, что переписчик, писавший химическим карандашом, по какой-то причине был лишен доступа к перу и чернилам. Возможно, он воевал. Но где он находился в те дни? В больнице? В тюрьме? В полевой экспедиции? А некоторые ошибки в восемнадцатой песни — Фетида вдруг превращается в Тетиду — наводит на мысль, что наш герой торопился записать текст, не заглядывая в книгу. Или у него не было под рукой «Илиады» и писал он по памяти.
Не исключено, кстати, что путаница Фетида-Тетида выдает в нашем переписчике человека, читавшего когда-то Гомера в подлиннике (греческая «тета», к которой восходит «фита», звучит как английское сочетание th и может воспроизводиться по-русски и как «ф», и как «т», чему примером может служить разнобой в именах Феофраста-Теофраста, Феофила-Теофила и т. п.).
В пятой тетради его почерк вернулся к строгой простоте юности, утратив, однако, твердость.
Не исключено, что он учился в гимназии — трудно представить себе учащегося реального училища, который взялся бы переписывать «Илиаду», путая при этом «тету» и «фиту».
Гимназист, пропитанный духом всеобщего свободолюбия, разбившегося в семнадцатом году о реальную свободу.
Учился ли он в университете? Или устроился учителем в школе, куда вскоре хлынули за знаниями молодые рабочие и крестьянские дети? А может быть, подался в какое-нибудь советское учреждение, где требовались грамотные служащие? Живы ли были его родители? Кем стали его братья или сестры? А товарищи-гимназисты? Им пришлось воевать — за красных или за белых? Они выжили? Погибли? Эмигрировали? А что потом? Крутили баранку парижского такси? Руководили строительством новых заводов на Урале? Клялись в верности Гитлеру? Вели в атаку советские танки под Сталинградом?
Те времена...
Трудно поверить, что он, как Гомер, восхищался подвигами ахеянина Ахиллеса с такой же силой, с какой славил доблесть троянца Гектора.
С 1925-го до 1959 года Россия изменилась много раз.
Коллективизация, индустриализация, Великая война, смерть Сталина, XX съезд, первые советские космические спутники, миллионное бурление народов — но я не знаю, как жил в этой России безвестный переписчик Гомера.
Возможно, как все.
Скромный учитель или мелкий служащий. Не участвовал, не привлекался. Женился на робкой милой библиотекарше. Воевал в ополчении, был ранен, выжил. Вернулся к жене и дочерям или сыновьям. Снова пришел в школу, учил детей писать и читать. Болел. Умер, не поколебав основ мироздания. И все, чем он отличался от множества других, таких же, как он, заключено в этих пяти тетрадях, в которые он, повинуясь непостижимому, но необоримому зову, переписывал «Илиаду» в переводе Гнедича. Писал, вздрагивая при звуке стрел в колчане Аполлона, гневно мерявшего шагами берег моря, наслаждалсягорем вместе с Ахиллесом, оплакивавшим Патрокла, предавался скорби вместе с Приамом над телом Гектора, проникаясь величием истории в ее самых ничтожных проявлениях, подсвеченной огнем «Илиады», которая остается живой вот уже двадцать девять веков, пронося через времена блеск бронзы и крови, гнев богов и клятвы героев, песни и слезы прекрасных женщин, трепет парусов и гул стрел, запах моря и пота, подвиги и злодейства, тысячи, тысячи победителей и побежденных, среди которых — где-то между анонимными лучниками и копейщиками — затерялся и безымянный переписчик Гомера, хранитель огня, который если и не знал наверняка, то догадывался, что он не тень истории, даже не действующее лицо, но сама история как она есть, неотменимый смысл и недостижимая цель ее...