Рассказ по мотивам истории, которой поделилась Ангелина.
Дзен-платформу лихорадит не по детски. Денег - до 22 декабря не будет, но вы держитесь. Но вы, Друзья, можете оказать мне помощь, отправив донат через красную кнопку со словом «ПОДДЕРЖАТЬ»
Со мной ведь тоже было... Случается такое, что приживаешь событие, но понимаешь его глубину лишь значительно позже, когда оно покрывается тихим слоем осмысления, как старая рама - слоем краски.
Моих родителей не стало давно, в конце 90-х, когда мне было 26 лет. Они ушли почти одновременно, будто не смогли друг без друга, оставив меня в этом мире с ощущением внезапной, оглушительной тишины. Была у нас дача в новгородской деревне, вернее, и сейчас дом этот стоит. Деревня наша тихая, затерянная среди лесов и полей, над которыми небо кажется огромным, а время тянется медленно. И вот 18 лет назад это произошло...
Мы после зимы приехали в деревню. Был конец апреля, но весна в тот год запаздывала. Земля только-только освобождалась от снега, обнажая черную, промороженную землю. Воздух пах талым снегом, сыростью бревен и печным дымом. Дом у меня довольно ухоженный, да и тетушка приглядывала за ним, ибо она тоже купила там дом рядом с нами по соседству. Её домик, небольшой, с резными ставнями, рядом, за забором. И тётушка была той самой нитью, что связывала нашу семью с этим местом после ухода родителей.
Сам дом отца крепкий, из тёмного, почерневшего от времени бруса. Он не выглядит заброшенным, но в нём всегда витал особый дух — не пугающий, а сосредоточенный, молчаливый, как характер самого отца, фронтовика, человека немногословного и строгого. Дочке моей был годик. День прошёл в хлопотах: растопить печь, проветрить, разобрать привезённые вещи. Суета и детский смех немного оживили стены, но к вечеру, когда стихло, старый дом будто тяжело вздохнул, возвращаясь к своему обычному, вековому состоянию покоя. Легли спать на диване, где спали всегда, в большой комнате, которая служила и гостиной, и спальней. Напротив дивана стоял старый шкаф, тяжёлый, дубовый, а в нём, как реликвия, висел отцовский китель с наградами.
И вот я просыпаюсь от тихого шума... Не от грохота, а от наполненности. Будто всё пространство дома, каждый его уголок начал слабо, но интенсивно вибрировать, издавая многослойный гул.
Мои рядом спят, муж храпит, доча сопит. А я слышу какой-то шабаш — множество голосов, шелест, шум, гул, но тихо. Это не было похоже на звуки с улицы. Это звучало внутри — в стенах, под полом, в самой толщине воздуха. Будто дом, который днём был просто домом, ночью обнажил свою иную суть: он был сосудом, полным чужих, невидимых жизней, шёпотов, перемещений. Мне стало так страшно, что руки-ноги онемели от страха. Это был парализующий, животный страх, который сковал тело ледяными оковами. Я не могла пошевелить ни пальцем, лишь широко открытыми глазами вглядывалась в потолок, затянутый ночной синевой. Слышу наверху на чердаке что-то ухнуло-бухнуло, кто-то ходит, скачет... Топот был нечеловечески быстрым, как будто по деревянным балкам носилось стадо огромных крыс. А в стекло окна как будто коготками кто-то стучится, но аккуратно так... Тихий, настойчивый, мерный стук: тук-тук-тук. Будто кто-то вежливо, но непреклонно просился внутрь, пробуя стекло на прочность. И шум этот так давит на меня, что я даже дышать боюсь... Лежу мокрая от страха, при этом холодом обдает... Холод исходил не от воздуха, а изнутри меня самой, со спины, будто я лежала на льдине.
И когда стало невозможно терпеть этот ужас, и я уже захотела закричать, вдруг от шкафа, в котором висела папина форма, его голос глухой громко так произнес: «А ну тихо... Тихо... Тихо... Все». Голос был не просто знакомым. Он был плотным, материальным, отрубающим, как топор. В нём не было ни капли сомнения или просьбы. Это был приказ командира. И в этом приказе звучала не просто сила, а абсолютная, не терпящая возражения власть над происходящим. И тут же наступила тишина... Не постепенная, а мгновенная, как если бы выключили вселенский приемник. И я разблокировалась, как будто ничего не было..... Смотрю на электронные часы — 5 утра.... Зеленые цифры холодно и безразлично подтверждали: этот кошмар длился не секунды, а долгие, растянутые в муках часы.
Я утром проснулась разбитая, опустошенная, словно накануне весь день огород перекапывала, хотя ничего подобного не было. А в душе зияла пустота, выжженная страхом. Рассказала мужу о ночных событиях. Он странно на меня посмотрел, но ничего не сказал. В его взгляде читалось снисходительное недоумение здорового, крепкого человека, для которого мир прост и ясен: скрип — это дом оседает, шум — это кошки на чердаке. А тётя решила, что в окна ночью какие-то птички стучали или ветки царапались от ветра. Какие ветки? Под окнами никаких деревьев не растёт. Её рациональное, успокаивающее объяснение разбивалось о простой факт ландшафта, но она предпочла не замечать этого, как предпочитают не замечать трещины в фундаменте. А я точно знала, что нечисто всё. Почему? Не знаю. Раньше всё было хорошо. А тут всё изменилось. Изменение было не в доме. Оно было во мне. Став матерью, я стала иначе чувствовать пространство, словно открылся новый орган восприятия, который уловил то, что дремало здесь, за порогом видимого.
Весь день прошел в каком-то внутреннем напряжении. Я ходила по дому, заглядывала в тёмный проем чердака, пытаясь найти причину, материальное подтверждение. Но дом молчал, притворяясь обычным домом. А следующей ночью повторилось всё то же самое. Я даже мужа будила, чтобы он лично во всем убедился. Но он спросонья только заворчал что-то нечленораздельно, отвернулся к стене и снова заснул. Его сон, глухой и незабываемый, в тот миг казался мне формой духовной глухоты. Он был закрыт, а я открыта, и в эту открытость хлынула тьма.
А я боялась почти до утра, пока голос отца снова не угомонил этот шабаш. Во второй раз я уже не просто боялась. Я ждала этого голоса. Он стал якорем, последней точкой опоры в рушащейся реальности. И в этом была новая, странная горечь: почему он защищает меня только в этот миг? Почему позволяет этому начаться?
После завтрака поехала в село, в церковь, и честно батюшке рассказала, что случилось. Маленькая деревянная церквушка на окраине села казалась единственной твердыней в зыбком мире. Батюшка, пожилой, с усталыми, но пронзительно острыми глазами, выслушал меня, не перебивая. Он выслушал меня, сказал, чтобы я пришла на службу, исповедалась в грехах, причастилась. Он объяснил, что это вовсе не отец, а некий дух, который питается нервными импульсами и осознанием людей. Этот дух воздействует на человека через его мысли. Большая часть мыслей, которые приходят человеку в голову, на самом деле внушены этим духом. Люди, принимая эти мысли за свои, начинают выделять нервную энергию, которой и питается этот дух. Голос, который вы слышали, — сказал он, — это его же уловка. Он показывает вам защитника, чтобы вы поверили в защиту внутри дома и расслабились. Это ловушка доверия. Истинная защита — только здесь, — он тронул нательный крест, — и в чистоте вашего духа, которую нужно содержать молитвой и таинством.
Дал батюшка мне икону и молитвослов, святую воду и свечи, сказал, что я сама справлюсь, и подробно объяснил, что нужно делать. Я все его наставления по приезде выполнила: отчитала я дом, на окнах крестики нарисовала, свечами кресты в углах ставила, святой водой окропляла. Освятила комнату, кухню и коридор до самого порога. Здесь я остановилась. Мысленно провела черту: вот здесь, внутри, теперь моя территория, территория света.
Наступления ночи я боялась очень, но зря. Была нормальная, обычная тишина. Спала отлично... Утром я почувствовала себя победительницей. Дом выглядел просто домом — уютным, родным. После завтрака поехали за грибами, набрали, и вот захожу я на крыльцо, заношу ногу через порог с корзинками, спиной дверь придерживаю, и вдруг нога цепляется за что-то невидимое, подворачивается. Это было не просто спотыкание. Это был рывок. Четкий, резкий, будто невидимая рука с силой дернула меня за щиколотку в самый ответственный миг перехода границы.
Я падаю, грибы на меня, ору, боль... Муж донес до дивана, нога, ступня — синяя... Больно, но ничего не сломала. В общем, утром уехали в город в больницу, ибо в деревне с этим всё плохо. Вот как мне нечистая сила отомстила за то, что я вычистила дом до порога! Выгнала ее. Почему-то я не стала крыльцо отчитывать. И я это поняла, но поздно. Я провела черту, но забыла, что порог — это не линия, а место. Это дверь. И двери должны охраняться с обеих сторон. Потом освятила и вход в дом снаружи. После этого несколько раз оставались в этом домике, но ничего подобного не было. Вот такая история...
Главный вывод, который я сделала спустя время, лежит не только в плоскости веры или мистики. Я поняла, что наша жизнь — это постоянное установление и охрана границ. Границ физических, душевных, духовных. Дом — это не просто стены, это первая и самая важная крепость нашего «я». А порог — его главные ворота.
То, что я пережила, было попыткой эти границы стереть, растворить мой внутренний мир в хаосе иного. Голос «отца»... Кем он был? Сущностью, играющей роль, как сказал батюшка? Или самой памятью дома, его инерцией защиты, которая, будучи безжизненной, всё же смогла дать отпор на время? Я склоняюсь ко второму. Потому что это была не защита меня, а защита самого закона этого места, который пошатнулся.
А месть на пороге... Это был урок. Жестокий, но ясный. Нельзя отвоевать территорию и оставить ворота без присмотра. Нельзя очистить сердце и оставить открытой дверь для обиды. Нельзя молиться о свете внутри и забыть осветить крыльцо, ту самую границу, где встречаются два мира — твой и внешний.
Теперь я знаю: тишина бывает разной. Бывает мёртвая, а бывает — заслуженная. Та тишина, что воцарилась в доме после, — заслуженная. Она куплена болью, вниманием и пониманием, что даже в самом родном месте нужно чётко знать: где заканчивается твой дом и начинается огромный, живой и не всегда дружелюбный мир.
Рекомендую прочитать рассказ «А в морге не всё спокойненько. Страшная история охранника»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг - Преодолевая страх, Невероятная мистика. Приобрести книги со скидкой 10 % вы можете -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ