В тот день, а точнее ночь, когда родилась маленькая девочка, жизнь Нежины обрела новый, доселе неведомый ей смысл. Но бывшая пленница Дома-Под-Горой нашла себя не только в заботах о ребенке – теперь её интересовала правда. Она не столько хотела снять с себя ярмо дочери убийцы, сколько желала освободить от клейма память матери. Поиски истины занимали всё свободное время последней из рода Куммершпик. Пока младенец спал или весело гулил, пуская пузыри, на руках у Эльзы и Ютэ, Нежина методично изучала дом, надеясь найти хотя бы что-то могущее пролить свет на собственные скелеты последнего пристанища Агнии Куммершпик.
Начав с чердака, где она простучала все доски и балки, постепенно добралась до подвала, в котором исследовала даже земляной пол, но так ничего и не нашла. Нежина вытряхнула все книги, тесными рядами стоявшие в библиотеке, заглянула во все шкафы, распорола обивку древних кресел и ветхих диванов, вытряхнула грязные шторы и покрывала, перебрала посуду под ворчание Эльзы, заглянула даже в клювы часовым кукушкам под осуждающее кряхтенье Ютэ, однако лишь потратила время, которое промелькнуло так быстро, что девушка даже не заметила этого. Звёзды превращались в снежинки и медленно осыпались на землю, а, занятая делом, бывшая пленница Дома-Под-Горой чувствовала невероятный прилив сил; её сердце билось горячо и часто – юная Куммершпик слышала его удары и никогда не чувствовала себя более живой, чем сейчас. Огонь жизни наполнял юное крепкое тело, его тепла хватало и на стариков, и на новорождённого ребенка. Только сама Нежина нет-нет да и ёжилась от холодка дурного предчувствия.
Младшая Куммершпик быстро росла, но с малышкой творилось что-то неладное. Как только она крепко встала на ножки, любимым развлечением девочки стало давить пауков. Чувствуя, как лопаются под маленькими розовыми пяточками серебристые шарики их тел, ребёнок заливисто хохотал. Пришедший в себя Крысарик страстно полюбил маленькую хозяйку, но предпочитал проявлять свои чувства издали, стараясь не попадаться девочке на глаза – иначе страдал его длинный пушистый, но, как выяснилось, весьма хрупкий хвост. Кроме того, ей нравилось давать пощёчины Эльзе и драть Ютэ за седые космы. И хотя Нежина видела эти странности и старалась их пресекать, старики, напротив, каждый раз радовались, как только девочка добиралась до них своими маленькими, но цепкими ручонками.
- Она же всего-навсего дитя, - приговаривала Эльза, обрабатывая царапины на щеке. – Не будь к ней слишком строга.
- Я потерплю, мне ведь совсем не больно, - улыбался сквозь стиснутые губы Ютэ, когда девочка, радостно хохоча, пыталась выколоть ему пальчиками глаза. – Главное, как звоночек, смеётся, радуется, значит.
Старики звали дочку Нежины звоночком, потому что когда она бывала недовольна, то поднимала такой визг, что могла перекричать пожарную сирену. Сама же Нежина решила назвать девочку Агнией в честь матери и, конечно, для того чтобы порадовать стариков, хотя от нежной рыжеволосой и голубоглазой бабушки чернявая малышка не взяла ничего.
В день первого дня рождения девочки произошло кое-что совсем безрадостное. Ютэ, украшавший кухню бумажными флажками, потерял сознание и упал с лестницы, к счастью, невысокой. Он ничего не сломал и даже не ушибся, и Нежина успокоилась. Но этот случай стал лишь первым из многих. Обмороки участились, спустя год редкий день обходился без них; кроме того, у старика начались носовые кровотечения и тремор рук. Часто Ютэ жалко и беспомощно улыбался, стоя перед лестницей: он забывал, как подниматься по ступеням.
Нежина видела эти перемены, но долго не хотела признавать, что со стариком что-то не так, списывая изменения на возраст. Она поддалась распространённому убеждению, уравнивающему надежду и неведение. Но долго так продолжаться не могло, и нерадостные метаморфозы, происходящие с Ютэ, наконец пробили мыльный пузырь, который растерянная, сбитая с толку Нежина так долго выдувала вокруг себя.
Осматривавшая старика Скерда разводила руками. Все отвары, мази и припарки, которые она могла предложить, не оказывали должного влияния, лишь на время облегчая страдания Ютэ: болезнь глубоко и давно запустила когти, и злополучный удар Барыса послужил лишь спусковым механизмом, выведшим хворь изнутри наружу.
Весь следующий год старик угасал, и Нежина безмерно страдала, видя, как дотлевает уголёк его разума - скрытое пламя пожирало и её душу. К двухлетию Агнии Ютэ постарел лет на двадцать; сгорбившись, он бродил по дому, едва ли сознавая, куда и зачем идёт. Он не мог больше заботиться о семье, поэтому обязанности старика полностью легли на плечи Нежины. Она понимала, что теперь принадлежит не себе. Что бывают моменты в жизни, когда человек не имеет права принадлежать только себе. Это бывает тогда, когда от его действий зависит судьба других людей.
Нежина выходила только ночью, выбирая неосвещённые улицы. И по городу передвигалась исключительно по запахам; даже с закрытыми глазами дочь Агнии Куммершпик могла найти дорогу домой – стоило только добраться до запаха печёного чеснока (паб дядюшки Гуса), потом перейти на другую сторону дороги к запаху фрезий (цветочная лавка Розы Вишневской), следом необходимо миновать рыбный магазинчик (морская соль и водоросли), затем тонкий аромат дорогих французских духов с нотками мускуса и пачули (дальше шла целая улица жилых домов, но какая-то горожанка так щедро пользовалась парфюмом, что даже асфальт на протяжении всей улицы напитался этим запахом), и, наконец, привычный острый запах пыли и тушёной капусты, и она снова дома, в гулком коридоре, надёжно спрятанном за тяжёлой старинной дверью с железными кольцами.
Во время этих прогулок Нежина посещала все свалки и помойные ящики, копалась в них, уже не испытывая брезгливости, чувствуя лишь привкус интереса, а не отходов на губах. Девушка радовалась каждой удачной находке и точно знала, где и чем можно поживиться. В ящиках за швейной мастерской она находила обрезки самых разных тканей: от мягкого кашемира до наждачной выделки драпа. Из ярких лоскутов шёлка подслеповатая Эльза шила девочке платья и косынки.
- Не хуже заморских принцесс, - любовалась тетушка, туда-сюда вертя малышку, которая с остервенением срывала с себя нарядные платьица, находя их чересчур тесными и предпочитая им в силу возраста наготу.
У лавки с экзотическими фруктами, в корзине непроданного товара Нежина часто находила чуть переспевшие манго, которые от этого были только вкуснее; апельсины, покрытые лёгким пушком зелёной плесени, – из таких тётушка делала превосходное вино, а однажды девушке попалась верхушка ананаса. Не найдя ей применения, Нежина просто воткнула её в цветочный горшок, изредка поливая, и, к своему удивлению, через год обнаружила на невиданном растении плод, покрытый змеиной чешуей.
Однако богаче всего была добыча в Зелёной части Старого города, ведь именно там жил Градоначальник, в мусорных баках которого водились настолько жирные и ленивые крысы, что они даже не убегали от вечно голодных дворовых кошек, с покорностью принимая собственную смерть и, казалось, даже радуясь ей.
Вначале Нежина вздрагивала от любого шороха: за каждым кустом ей мерещилась старуха, в каждом таком же несчастном бродяге она видела Барыса, но постепенно страх ушёл. Нужда, как выяснилось, лучшее лекарство, способное излечить от всего: от трусости, от гордыни, от ложной скромности. И теперь методично и тщательно наследница дома Куммершпик изучала содержимое баков, мешков и куч, отыскивая еду и полезные мелочи.
Чаще всего ей везло, и тогда и она, и старики ложились спать с полными желудками, но нередко бывали и такие дни, что ужинать приходилось лишь крутым кипятком. К счастью, такое случалось редко.
Особую радость Нежине доставляли сломанные игрушки: деревянные лошадки с выдернутой гривой, куклы со сломанными ручками и ножками, машинки без колёс.
В минуты, когда не кружилась голова и руки не так сильно дрожали, старик ремонтировал безделицы, используя части других найденных игрушек. Так что лошадки трясли гривами из спутанных ниток, куклы имели разные по цвету, размеру и толщине конечности, а машины катались на пивных пробках. Но девочку это не смущало. С одинаковым восторгом она принимала дары старика, считая нормальным непохожесть игрушек ни на какие другие в мире, потому что других она и не видела.
К сожалению, старик все реже мог заниматься этой забавой. Часто, даже когда он лежал, его лоб покрывала цепочка крупных капель пота, а зубы непроизвольно выбивали мелкий дробный ритм.
В такие минуты, а иногда часы и даже дни тётушка Эльза промокала полотенцем лоб Ютэ, ласково гладя старика по седой голове и пряча от него слёзы. Краски её лица, и так неяркие, совершенно поблекли от переживаний. Скерда, практически поселившаяся у них, ничего не говорила, но Нежина чувствовала, что её нерушимое молчание рождено каким-то неприятным знанием, которое Нерд никак не решалась озвучить, однако юная Куммершпик не решалась начать трудный разговор, небезосновательно полагая, что ничего хорошего не услышит.
В ночь, когда Ютэ посинел и стал задыхаться, потому что забыл, как дышать, Скерда, в очередной раз снявшая приступ при помощи нескольких капель настойки белладонны, сама вызвала Нежину на кухню, чтобы наконец сказать то, что Нежина боялась услышать.
- Вот что, - в раздражении Нерд сгребла пузырьки в необъятный саквояж, жадно щелкнувший челюстями. Движения Скерды были резки, а тон груб, впрочем, как и всегда, когда у неё что-то не получалось. - Он не протянет долго без лекарства. Оно есть, но достаточно дорого стоит. Впрочем, тебе решать: на мой взгляд, старый брюзга уже достаточно покоптил небо.
И маленькая сильная женщина отвернулась к окну, впрочем, как и всегда, если не хотела, чтобы кто-нибудь видел её слёзы, слёзы безысходной, безнадёжной тоски.