Скарбник колдуну при жизни, что козлу третий рог - толку от него, говорят, мало. Но знающий лиходей скарбника своего привечает и заранее задобрить пытается. Живой пока. А все потому, что скарбникова задача - беречь хозяином при жизни добытое. Сокровища али книги тайные - всё, что нечистым путем было нажито, вместе с душой колдовской к скарбнику уходит.
Никому до злата проклятого или до тайн знахарских теперь не добраться -
А коли вернется лиходей-колдун с того света, скарбник покорно пасть распахнет, мол, бери хозяин!
Есть в деревне нашей история одна.
Про деда, что жил, когда бабка моя в девках ходила. А что ж с ним нынче стало, спросите? А вот что!
Молодость лихая у деда Тихона была. То ли навоевался, то ли наторговался, а то ли наворовайничал. В общем, говаривали бабки, что хоть и прокутил он в молодости немерено, и на старости лет у него денег куры не клевали!
Так-то оно так! Да кому какое дело! Не любил дед Тихон добром своим красоваться да делиться!
Все по сундукам, а сундуки те в подполе. Копит-копит, бережет. Ладно, что в подполе, зато свое!
А бабки деревенские болтают да болтают, мол, не гляди, что дед в штанах рваных по деревне тащится, если и есть у кого добро в закромах, так это у Тихона!
В деревне завсегда все обо всех знают!
А тут кругом кумовья да племяннички: “Дед, дай рубь! Дед, а дай мучички в долг?”
Как заслышит, что у порога кто топчется — добро по углам, серебро в мешки поглубже, а сам портки самые худые свои натянет, в три погибели сложится да тихонько так к двери и шоркает.
Кряхтит, пыхтит да на своем стоит:
— Оглоеды, пришли последнее у Деда забрать! Нету ниче, штаны последние осталися да и те, глянь, вон в дырах да заплатах!
Так и уйдут ни с чем. А дед Тихон портки верные стянет да на видное место положит, чтобы к руке поближе. Снова возня за окошком — Тихон тут как тут — скрюченный да в драных портках.
Так и перестали к нему надоедцы да попрошайки ходить.
Сидит дед, серебром любуется да рублик к рублику кладет! Ничегошеньки этим пустомелям! Пусть сами на хлеб зарабатывают! Ну а как же беда? Без беды никуда!
А у деда Тихона одна беда была. Годы старые: от смерти в подполе да в сундуке не спрячешься!
Вот помрешь так, прибегут попрошайки да надоедцы, кумовья да племяннички все растащат, все заберут, что целую жизнь копил да берег!
Но и на эту беду припас бережливый Тихон управу. В молодости еще у торгаша заезжего секрет-тайну выпытал. Да всю жизнь хранил до самой старости. Ежели хочешь добро свое от чужих глаз спасти да приумножить, скарбника завести надобно. Лучше скарбника никто нажитое не бережет: в тот же миг по зову прискачет да в свой зоб серебришко-золотишко и припрячет.
Всего делов: черта вырасти да душу в зарок оставь.
Да вот черта растить дело непростое, оказалось! Добыл дед Тихон у соседки спорыш — яичко пустое. Как наказали: в навозе вымазал, в шерсть закатал да в подмышку припрятал. Тьфу-ты, ерунда! Девять дней теперь молчи да не стригись, не мойся, да ни кому в очи не смотри! И то не шибко тяжко!
Да не тут-то было!
В третий день беда нагрянула: кум, кого не звали, притащился, в дверь стучит, горланит:
— Здорово, дед! Ти есть рубь, ти нет?
Напялил Тихон портки любимые да на полати лег, глаза зажмурил и молчком.
Постучал, почертыхался, да ушел кум восвояси. Держит дед яйцо да от злости покрякивает.
На седьмой день снова шумят — соседка приковыляла:
— Здоров, дед! Ти дома, ти нет?
Притаился Тихон, да в стенку уставился. Покричала, поворчала, да ушла восвояси.
Срок подошел скарбнику из яйца вылупляться да деду на свет божий показаться, как заметили бабки деревенские, что Тихона давно никто не видывал! Беда, говорят, видать, по деду служить пора. Отправили мужиков в дверь стучать.
— Здоров, дед! Ти жив, ти нет?
А Тихон знай себе в портки запрыгнул да на полатях мигом схоронился. Лежит, не пискнет.
Потоптались мужики, покумекали, пошептались, поднатужились — да и дверь с петель.
Ох, и злится дед Тихон! Да виду не подает, глаза зажмурил — еле дышит.
Кто ж там разбирать будет — лежит дед в портках драных, глаза закрыты, не шелохнется. Недаром бабки выли — помер дед, помер!
Что ж делать, дверь на место поставили, по углам свечек напихали да послали за батюшкой, чтобы с утра деда в последний путь готовил.
Только ночь на деревеню спустилась, бабки утихли — подскочил Тихон да на яичко уставился. Глядит: а то зашипело, затрещало да и на пол под скамью укатилось. А из-под скамьи рыло склизское на деда пялится — вот он скарбник, вылупился, голубчик!
Обрадовался дед, затараторил, да хрипло так, сипло — девять дней-то молчал, горемычный:
— Чую я, помирать мне скоро, да добро жалко! Растаскают да растратят за три дня, что за жизнь мою нажито! Так что вот тебе мой наказ да душа в придачу. Как помру, ты возьми самое дорогое мое да спрячь на тридцать лет и три года, а как срок пройдет, я тебе с могилки свистну. Мне моё — тебе воля-свобода! Ты возь…
Ох, закашлялся, ох, закрякался дед, глаза выкатил, руками машет, воздух ртом хапает — а куда уж там!
Глядит скарбник, уши навострил, да не разобрать ничего! Пальцами дед тыкает, щеки дует да все никак воздуху не хватит!
Злится дед, что никак ничего путного из себя не выдавит, шепчет все да крякает, а скарбник вроде и кивает пятаком своим, вроде и разумеет что-то, да вдруг не то?
И так наш дед разъярился, что воздуха ему и не хватило. Выдохнул разом — и всё тут.
Бабки с утра вернулись — а дед-покойник на полу! Руки скрючены да глаза открыты!
Почитали, поотпевали, да так и закопали.
Все быльем поросло, тридцать лет прошло. И три года с ними. Да сколько бы ни прошло — уговор нечистый срока не имеет.
Чует дед Тихон — пора. В гробу перевернулся, наверх ползет. Вылез из земли сырой, сел на могилку. Костями скрежещет да комья отряхивает. В наших краях непокойников таких костомахами зовут. И неспроста: бродят по могилкам, зубами стучат да костями машут!
Вот уж чудеса: тридцать лет кряду спал, да так и не выспался — аж кости эти ломит!
Поворчал Тихон, пальцы к зубам прижал, да свистнул что было мочи. В тот же миг перед ним Скарбник его и явился. Рыло мокрое к деду повернул, поклонился.
— Ну уж больно раскланялся! Давай-ка мне добро мое! Тридцать лет я ждал и три года!
Глядит на деда-костомаха Скарбник, губами шлепает:
— Ты меня народил да зарок оставил — все по уговору. Самое дорогое приберечь велел, да что дороже тебе, дед, так сказать и не успел — помер. Только я слуга верный: сорок дней по деревне бродил да бабок, кумовей и родичей слушал. Так про богатство твое все одно твердили.
— Что ж ты мне, рыло, твое свиное, зубы заговариваешь, а ну валяй добро мое, коли обещался!
Трижды скарбник вокруг себя обернулся, рот раззявил да как плюнет деду на могилу!
— Это что ж такое, нечисть треклятая! Я ж тебе душу за самое дорогое заложил!
— Долго думал я, что ж тебе хозяин мой всяко дороже. Тридцать лет думал, а как тебя увидел, вмиг придумал — ты в них и гостей встречал, и ближе к сердцу хранил, да и ими, как богатством, бахвалился! Вся деревня твердила, сундучки твои пересчитывая, странный дед, мол, был: серебра да золота столько, а все в штанах своих драных!
Зашумел костями Тихон, схватил портки рваные и ну лупить скарбника по щекам свинячим! Тот завизжал, штаны зубами схватил, от деда отбился да и исчез разом.
Стоит Тихон на могилке, кулаками по головешке пустой стучит, ревет, воет, да уж ничего не сделаешь.
Говорят, иные костомахи любят по ночам народ стращать: подскочит такой к околице, руками крутит, да ржет как дикий. А вот в нашей деревне был такой костомах: сидит по ночам на могилке, плачет да на луну воет. А как подойдешь — руками не крутит, ладонями скрипучими кости голые прикрывает. Стыдно-то без штанов живым показываться!