Начал я свою просветительскую деятельность ещё пацаном и среди пацанов, ещё не осознавая, что она – просветительская. Сколько мне лет было? Где-то после 10-ти. – Я любил рассказывать то, что узнал. Проще всего это делать было пересказом прочитанной книги. А я тогда любил шпионские книги. – Имел колоссальный, можно сказать, успех. – На нашей улице росли очень густые каштаны. Мы влезали на самый густой, чтоб нас родители не видели. И я там пацанам рассказывал. Вечером родители один за другим начинали высовываться в окон (сколько этажей было в нашем доме? – кажется 4) и, не найдя нас глазами, принимались кричать в пустоту: «Толя! Иди домой!», «Вадик!...». Ну а им было интересно, что дальше, и они не шли. – Родители уставали кричать и замолкали.
Однажды – я уж институт кончил, искал, чем себя занять и пошёл в изостудию – со мной случилось исключительное.
Но сперва нужно предварение не менее исключительное.
Я безумно любил начало Первого Концерта для фортепиано с оркестром Чайковского. И раз перед засыпанием со мной случилось – ну как это назвать? – видение. Под буквально мнимо гремящий у меня в ушах симфонический оркестр я ощутил себя лежащим в сосновом лесу без подлеска (был такой под Каунасом, в Лампеджяй), надо мной сходились стволы корабельных сосен (я опередил оператора фильма «Летят журавли»), и каждый ствол был… потрясающим мою душу аккордом этого самого начала Концерта. – И я возмечтал это нарисовать. Маслом. И я это почти сделал (не докончил). Меня одногруппник научил, как; сам сделал мне холст… Но у меня всё не получалось выразить именно эту музыку. И я забросил живопись.
А студийский руководитель был халтурщик. Повёл нас на пленер писать маслом сразу после рисования карандашом гипсов. Я же забыл за истекшие годы, как составлять растворитель. И руководитель куда-то исчез в парке. И у меня вообще краска с кисти на картон не ложилась. Наконец, я этого халтурщика нашёл, заставил его привести меня к ему домой, чтоб он дал мне учебник. Я вернулся к себе домой, составил правильный растворитель, и принялся рисовать то, что было перед столом. И… У меня всё стало получаться. Но как? – До жути точно! – Я испугался: всё – выходит! Блеск пластмассового корпуса радиоприёмника «Москвич»… Иной блеск листов фикуса, что рядом с ним… Ажурность оконного занавеса, что тоже рядом. – Словом – всё! – Я испугался, что, раз так, я ж могу захотеть нарисовать музыку Чайковского… Соединить в себе Шишкина и Чюрлёниса… – Но это ж – гениальность!!!
Время летело птицей. Я захотел в туалет по малой нужде, но боялся, что, вернувшись, окажется, что я успел разучиться. И я терпел…
Назавтра, идя на работу, я был особенно аккуратен, переходя дороги. Я боялся мщения Судьбы за вчерашнее. На заводе я настоял, чтоб домой со мной пошёл товарищ (я у него дома на стене видел фантастически точный нарисованный им маслом профиль Иоанна Крестителя из «Явления Христа народу»). Мы пришли. Я показал свой шедевр… И ужаснулся: как грубо всё было намалёвано! – И я понял, что я не художник. И бросил студию.
А Алексей Таруц в похожем положении не отступился.
Тут я хочу временно перескочить на другую тему.
Со своим просветительством, когда я самообразовался в искусствоведении и стал сам писать просветительские тексты-разборы произведений, я постепенно от народа оторвался. И одним из отрывов оказалось философское ницшеанство. Я его понимаю радикальнее многих – как разочарование такой силы, что бежать впору не в свой прекрасный внутренний мир, как романтики, а гораздо дальше – в принципиально недостижимое метафизическое иномирие, враг Этого мира с его даже причинностью и христианским иномирием для прощённых бесполых душ.
Ницше – всё же философ – от художников, не умеющих такой идеал описать словами (ибо он первые десятки лет был подсознательным, не данным сознанию), отличался: он впрямую иногда писал.
«…всё материальное — это своего рода движение, служащее симптомом какого-то неизвестного процесса: всё сознательное и чувствуемое — это опять-таки симптом неизвестного» (Ницше Ф. Полное собр. соч.: В 13 томах. Т. 10. 640 с).
А тонкошкурым Неизвестное – зарез. И – они р-р-р-разочарованы в Этом мире.
Алексею же Таруцу оказалось зарезом обязательное в Этом мире несоответствие замысла исполнению.
А про существование подсознательного идеала он чуял (вся история искусства об этом кричала как о богодухновении). И что возможно его выразить, даже если он ницшеанский, он тоже чуял.
И вот взялся его выразить. Средством – от злости – негодным для искусства: выходом за пределы искусства (условности) – в жизнь, в так называемый перформанс. – Например, в такой:
«20 января 2016 года состоялось событие «Premium Class Triumph». Попасть можно только по приглашению в закрытую группу на Facebook. Описание мероприятия — правда, очевидная ложь, преувеличенные факты о событии и о том, как будет организовано пространство галереи во время выступления. Гости собираются в галерее и пьют шампанское в плохо освещённом помещении, на стенах висят баннеры и принты. Все формальные аспекты открытия выставки соблюдены. В помещении есть лестница, ведущая на цокольный этаж,
перед ней стоит охранник.
Спустя 45 минут оттуда становятся слышны пульсирующие низкие частоты, которые пропадают через несколько минут. Охранник отходит от лестницы, и гости начинают спускаться вниз. Там гости видят группу других людей, которые занимают всё пространство вокруг сцены, гостям не удаётся подойти к ней.
Начинает играть музыка, выступающий
имитирует
пение.
Через 15 минут выступление прекращается, выступающий и окружавшие сцену зрители (массовка) выходят из
помещения» (https://vk.com/@-32961164-ratmir-vanbuuren-taruts).
По-моему, этим издевательством над людьми, длившимся больше 60-ти минут, Таруц выразил достойное «фэ» Этому миру, так устроенному, что чаще всего общения между подсознательным идеалом ницшеанца и подсознанием его восприемника не случается.
8 августа 2024 г.