Борис Дмитриевич Григорьев (1886, Москва – 1939, Кань-сюр-Мер, Франция).
Учился у Щербиновского, который был любимым учеником Репина.
Вообще у него была для художника такая, характерная биография - любимая девушка его покончила жизнь, застрелившись, когда ему было двадцать лет - и пулю (каким образом он её достал, интересно), он всегда носил с собой.
Потом дружил со всякими новаторами вроде Бурлюка и Хлебникова, и из Академии в 1913 году был выпнут за художественную ересь.
В общем, не без разных тёрок с новой властью он существовал в России примерно до 1920 года, а потом через неулыбчивые финские просторы скаканул в Париж, откуда выяснил, что Родину гораздо комфортнее любить на расстоянии. К работам!
Тут мы видим, что мальчик с коровой любили отдыхать в глубокой и полной мягкой целебной грязи весенней луже.
Рога коровы по какой-то причине ассиметричны - наверное, оно про непостижимость бытия в отдельно взятой твари.
Кстати, мальчик и рука его весьма иконописны. Не знаю, пытался ли Григорьев впихнуть традицию русского иконотворчества в модерновые лакированные туфли, но мне кажется, что не вышло.
Мальчик настойчиво пытается ответа добиться от коровы на вопрос Чернышевского. Или просит поделиться сеном.
Ну, лица нарисованы прикольно, прямо в стиле двадцатого века, достаточно самобытно. И если в узком лице мамы читается некоторое недоедание (что, впрочем, из 2024 года выглядит просто модным удалением комков Биша), то излишне румяный купидончик щеками своими будто бы напоминает, что сливочное масло сегодня по акции.
Вот у Васнецова, где «С квартиры на квартиру» - там бедность.
А тут такая бедность, что и колечко еще в ломбард не заложили, и на хороший стиральный порошок хватает, и на укладку. Ну ладно…
Это всё, конечно, прекрасно и здорово - я бы тоже, если бы сбёг в Париж от мобилизации, наверное, примерно так себе представлял лики пресветлых россиян.
Но вот при всём художественном бла-бла-бла я, видимо, всё-таки далёк от бесконечно толерантного восприятия художника как непредвзятого господина.
Мне интересно, как он собирался возвращаться на Родину, нарисовав при этом её жителей как уродов из «У холмов есть глаза».
Вот если бы он этот инцестуальный паноптикум обозвал как-нибудь типа «Все мои родственники, иммигрировавшие во Францию, посреди местных жителей легко затерявшиеся», я бы понял, а так - неа.
Мне особенно нравится, когда художник спокойно и уверенно рисует то, о чём прекрасно знает.
Если к художнику, в районе часиков 16:00, между бутылочкой обеденного перно и бутылочкой мальвазии, планиуремой на ужин, заскакивает его дружайший товарищ - ныне управляющий цирком на Фонтанке. И говорит: «Ты знаешь, Боря… Мы гимнастку взяли только что… Мама дорогая…» И не может отдышаться пять минут.
А потом говорит: «Боря… ты заходи на представление. Это новое слово в цирковом искусстве. Это РЕ-ВО-ЛЮ-ЦИ-Я!»
На дворе стоит 1917 год.
О, глядите-ка, в париже почему-то живут люди с нормальными лицами. Он художник, он так видит!
На самом деле, со времен ранних сопливых импрессионистов все всё время рисуют эти чёртовы кафе. И там всё время одно и то же, одно и то же, и хохочущие тётки, и усатые мужики. И конца-краю этому не будет, пока существуют эти кафе и эти художники, и возможность нарисовать картину за полчаса и обозвать её жанровой и потом ходить слюни пускать всеё галереей на эту «игру красок» и «необычайное представление о свете».
Что-то я сегодня злой. Вот зато какой сапогоботинок прикольный.
Со стороны может показаться, что я будто бы художником Григорьевым недоволен. Да нет, в общем-то, просто по-свойски подкалываю. Например, эта картина (графика) мне очень нравится необычностью. Потому что цвета у неё чиста скандинавские.
И вообще она мне вся напоминает скагенские какие-то просторы - потому что у меня с детства есть лёгкое недоверие к вот этим вот балаганным карнавальным мельтешащим калейдоскопным оргазмично ярким образам Южной Америки.
А тут смотрите, как сурово.
Красивая картинка - то ли Маугли, то ли Король лев.
Но по цвету неба сразу понятно, где человек учился. Академия себе не изменяет, ни в масле, ни в гауши, ни в акварели.
Как иллюстрация к анекдоту («Мама сказала - в бидоне!») - замечательно.
И глазищи какие хорошие у девочки. Но если оно сценка из деревенской жизни (а судя по загрубевшим от работы и коричневым от табаку рукам - таки деревенской) непонятно, почему такая красивая одежка и сережки в уши вдеты.
В общем ряд элементов всегда оказывается каким-то нелепо собранным. Слабо верится.
Ладно, могу ли я пройти мимо этой картины - нет, никак не могу.
Сей Грандисон был славный франт, игрок и гвардии сержант.
Это-то что-то очень сильно напоминающее фотографии Павла Дурова эпохи послековидных последствий.
Ему даже пряжка на ремне не нужна.
Видимо, Сергей Есенин по мнению Григорьева таки догнал деревенскую девочку с бидоном, отнял и платье и бидон.
Потом отправился сниматься в страшных и нужных картинах Элема Климова.
А потом - в фильме «Мужской сезон: Бархатная революция».
А если серьёзно - то эта картина, она, как мне показалось, примерно про то же, что и я делаю. Только я делаю не по горячим следам. Мне чужого хайпу не надо!