Девятиэтажка напротив горит от заката.
Весна прозрачна и ясна, но воздух ее ещё не разворошен, не тронут запахом проснувшейся земли.
Когда же мерзлая земля проснется и выпустит из своих недр всех своих своевольных и жадных духов, а стихи твои станут вдруг похожи на капеллы, ты почувствуешь, как обновляется твоя кожа, легчает душа и тяжелеют думы.
И пусть ты ещё не умеешь носить весенние сумерки, они, как новое платье, узки в горле и тесны в плечах. Они, как неприрученные кошки, диковаты, но жаждут человеческой ласки.
Ты слушаешь ночное небо с редкими звездами, смотришь в свои книги, в которых рождаются мужчины, женщины, дети и старики. Рождаются сразу мужчинами, женщинами, стариками и детьми. Последних ты боишься и ещё не умеешь описывать. Трепет паутинок в воздушном потоке. Дети мало говорят, но много чувствуют. Они видят мир таким, каким уже не можешь видеть ты. В этом вся трудность. Картонность стариков можно выдать за усталость или мудрость. Иногда это одно и то же.
В твоих книгах ищут неснятые фильмы и потерянных детей, которые на самом деле никогда не терялись. Люди так и не научились примиряться с вариациями, ракурсами и судьбой. Они ищут исчезнувших без следа, вместо того, чтобы дать им уйти, а себе остаться. Почему-то не могут.
Оставь свои поиски. Необъяснимое имеет больше прав на существование, чем горькие и величественные догмы.
Когда-нибудь ты почувствуешь, как просыпается земля, даже если до самого мая тебе придется разнашивать весенние сумерки. Или их станут разнашивать для тебя вымышленные женщины, похожие в профиль на Нефертити, а в анфас на вымерших птиц, когда-то бесследно исчезнувших с лица земли. Ты научишься описывать детей, парящих в воздухе, и паутинки в голосе старух, что тоньше всех прозрений в мире. Ты научишься сжигать свои стихи и оставаться на пороге, смотря вслед уходящим навсегда.
