Это был не день, а сущее мучение. Максим словно в пыточной камере сидел, а не на уроках. Настя забросала, затыкала его взглядами. Каждый её взгляд, как маленькая иголочка, требовательно впивался под кожу, и все усилия Максима были направлены на то, чтобы делать вид, будто не замечает этих взглядов. Насте нужны были объяснения, почему он перестал отвечать на сообщения, а он и себе-то не знал, как это объяснить. С одной стороны, понимал: глупо обвинять её в том, что натворили их родители, с другой – не мог не обвинять и её тоже.
После уроков, на школьном крыльце почувствовал, как кто-то схватил его за рукав куртки.
Оглянулся, догадываясь, кого увидит, и всё-таки голова предательски закружилась. Пушистые золотистые волосы, выбившиеся из-под шапки с огромным помпоном, синие глаза с длиннющими ресницами, полные отчаянной решимости…
– Макс, нам надо поговорить!
И вот он уже во власти этих глаз, рад им и даже чувствует облегчение. Конечно, нужно поговорить! Странно, что он так долго не понимал этого.
Они медленно, не сговариваясь, побрели по натоптанной для двоих тропинке и, так же не сговариваясь, остановились, когда оказались вне видимости из школьных окон.
– Макс… Это, конечно, ужасно. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но я-то в чём виновата? Думаешь, мне нравится, что твой отец… поселился в нашем доме?
И тут Максима обуял азарт всё выяснить.
– Ты же знала про их связь, да?
– Ну… как бы да, – осторожно призналась Настя.
– Давно узнала?
Девушка поджала губы. Было видно, что ей неприятны эти вопросы и что разговор складывается не так, как она хотела.
– Не очень.
– Он у вас ночевал, да?
– Ну… да, раз или два…
– Тебе же это не нравилось? – Максим бомбил вопросами опущенную голову Насти, а её ответы взрывались гранатомётными снарядами у него в груди.
– Нет, конечно!
– Тогда почему ты мне ничего не сказала?
Она вскинула недоумённый взгляд:
– Ты думаешь что-то изменилось бы? Думаешь, они послушали бы нас с тобой?
– Ещё как послушали! – Максим был уверен, что смог бы найти способ вразумить отца, удержать от этого позорного шага.
Настя покачала головой:
– Макс, они взрослые люди. Это их жизнь. Пусть решают сами. И вообще, при чём тут мы с тобой, при чём тут наши отношения? Они – это они. А мы – это мы!
Максим смотрел в Настино лицо и не узнавал её. Так бывает, когда издалека видишь одного человека, а приблизившись, понимаешь, что перед тобой совсем другой, всего лишь отдалённо похожий. Её глаза просили, умоляли согласиться с ней, отделить себя от родителей, а он не мог, и безнадёжное, мучительно-горькое разочарование хлынуло из очередной раны и вытеснило глупую надежду на то, что разговор с Настей спасёт их отношения.
***
Дома стало неуютно после ухода отца. Уходя, он оставил открытой какую-то невидимую дверь, в которую, сколько ни топи печку, тянуло холодом и тревогой.
Мама сразу сделалась маленькой, беспомощной. Максим, конечно, давно заметил, что перерос её на целую голову, но продолжал смотреть на неё по детской привычке как бы снизу вверх, потому что она была взрослой, а он – не совсем. Теперь они поменялись местами.
Предательство отца стало для мамы тяжёлым испытанием. Максим терпеливо ждал, когда ей полегчает, старался во всём помогать, даже мыл ненавистную посуду. Но ни через месяц, ни через два ей не стало лучше. Чем дальше, тем больше усиливалось её безразличие к окружающему. Если раньше она терпеть не могла беспорядок и ворчала из-за не заправленной кровати и брошенной как попало одежды, то теперь вообще не заходила в комнату Максима. Хуже того: она перестала заправлять и свою кровать. Ходила неделями в одном и том же халате, с немытой головой. Хотя «ходила» – преувеличение. Большую часть дня она лежала, а если ей нужно было за чем-то встать, вздыхала, ни к кому не обращаясь:
– Как я устала!
Она почти не разговаривала, постоянно находилась в своих мыслях, злилась, когда Максим или бабушка заставляли её ненадолго вынырнуть в действительность.
Как-то Максим пришёл из школы и обнаружил, что обед не сварен.
– Мам, а поесть ничего нету? – заглянул он к ней в спальню.
Мать вонзила в него полный ненависти взгляд. Взгляд был такой силы, что Максим почувствовал себя пригвождённым к косяку.
– Как вы мне надоели! Неужели сами сварить ничего не можете? Видите же, что у меня сил нет! – Она стала подниматься с кровати и вдруг заплакала, бессильно и беззвучно.
– Мам, может, тебе к врачу надо? – осторожно спросил Максим.
– К какому врачу? – Слёзы моментально прекратились, мокрые глаза презрительно сощурились. Так же она щурилась на отца, когда тот отпирался, что у него есть любовница.
– Ну существуют же какие-то лекарства от депрессии…
– В психушку? В психушку меня решили спровадить?! – Голос её взвинтился, и сама она вся взвинтилась, кинулась на кухню, громко и зло начала стучать посудой.