Однажды утром, двадцать шестого августа, герой рассказа Гайто Газданова раскрыл газету и прочёл, что в Булонском лесу найден труп русского мужчины по фамилии Павлов. Это было, несомненно, самоубийство, ведь рядом лежала записка следующего содержания: «Милый Федя, жизнь здесь тяжела и неинтересна. Желаю тебе всего хорошего. Матери я написал, что уезжаю в Австралию».
Однако рассказчик, от лица которого ведётся повествование и которому была адресована записка, и без неё понял бы, что Павлов не убит случайными грабителями, а застрелился, ведь он прямо обещал сделать это именно 25 августа. Фёдор знал это ещё за 15 дней до события: приходил к Павлову занять денег и услышал намерение покончить с собой, сказанное спокойным, деловитым тоном. И столь же продумано, просчитано, выверено было объяснение: «Живу я, как вы знаете, довольно скверно, в будущем никаких изменений не предвижу и нахожу, что всё это очень неинтересно. Дальнейшего смысла так же продолжать есть и работать, как сейчас, я не вижу».
Не сказать, чтобы Фёдор и этот Павлов были такими уж близкими друзьями, да у самоубийцы этих друзей и вовсе не было: слишком отпугивала окружающих его бескомпромиссная честность и прямота. Павлову было многое дано природой: он был крайне вынослив, тело не знало утомления даже после 11-часовой смены за заводе. Мог питаться одним хлебом месяцами и не иметь последствий. Мог не спать по несколько дней, а если решал выспаться, ограничивался пятью часами. Даже к холоду был нечувствителен. Трудился много и зарабатывал достаточно, но из-за малой прихотливости умел экономить, в результате чего часто давал взаймы менее удачливым русским эмигрантам, коих вокруг него крутилось в избытке. Да и рассказчик, напомним, приходил за 15 дней до самоубийства именно занять денег.
Кроме того, Павлов был довольно оригинальным мыслителем. Например, рассказчик говорит, что его суждения были непохожи на всё, что ему приходилось слушать или читать. Возможно, из-за того, что Павлову не хотелось никому угождать, он не стремился нравиться, был предельно прям и никогда не лгал.
И тем более грустно было видеть, что эта несравненная сила тела и духа остаётся без достойного приложения. Ведь и сам Павлов не мог определиться, как использовать свои необычайные возможности. Не было ничего такого, к чему хотелось бы приложить силы, тем более что особой любви и заинтересованности в его отношениях с миром не наблюдалось: «У него не было душевной жалости, была жалость логическая». Окружающие чувствовали отсутствие любви и платили ему тем же — и товарищи, и коллеги, и даже родные, которые особо не нуждались в нём и не интересовались его жизнью; да и он не интересовался. Женщины? «Павлов не знал и не любил женщин».
Он жил в маленькой комнате одного из дешёвых отелей Монпарнаса. Проводил в ней целые месяцы безвылазно, когда скапливал небольшую сумму, позволявшую ему как-то существовать. В такой период на вопрос «Чем вы занимаетесь?», он отвечал «Я думаю». Так прожил четыре года в Париже, «почти ничего не читая и ничем особенно не интересуясь». А потом вдруг решил получить высшее образование и поступил на философское отделение историко-филологического факультета Сорбонны, и хотя приходилось много работать, а учить — после тяжёлых и долгих смен, Павлов смог получить диплом уже через два года. Характерный штрих к портрету могучего, сильного человека. Но и тут вопрос о конечном смысле встал в полный рост. «Ну, что же, вы продолжаете думать, что университетское образование — это случайность и пустяк?» — спросили его. «Больше, чем когда бы то ни было». Снова объект приложения сил оказался разочаровывающе пустым и не принёс удовлетворения и тем более счастья. Название романа Альбера Камю «Посторонний» подошло бы ему как нельзя лучше: он действительно был посторонним всему и всем.
Павлов был, в сущности, мечтателем. По его признанию, он часто думает об одной поездке. Дело в том, что однажды, ещё в России, он, пойдя на охоту, увидел на озере лебедей, коих он признал самыми прекрасными птицами в мире. И вдруг он узнаёт, что в Австралии водятся совсем уж удивительные птицы — чёрные лебеди. В одно из времён года они появляются над внутренними озёрами десятками тысяч, и всё небо оказывается застлано их могучими, как сам Павлов, чёрными крыльями. «Это какая-то другая история мира, — говорит он, — это возможность иного понимания всего, что существует, и это я никогда не увижу». Интересно, что сейчас чёрным лебедем называют неожиданное событие, полностью меняющее действующий порядок вещей и ход процессов. В общем, Павлов узнал про этих лебедей всё, что мог, и «Австралия была единственной иллюзией этого человека. Она соединила в себе все желания, которые когда-либо у него появлялись, все его мечты и все надежды» (кстати говоря, этот же мотив позже повторил Евгений Водолазкин в своём романе «Брисбен»).
Вот, казалось бы, и найдена та душевная отрада, которая способна придать пустому существованию Павлова смысл и цель. Но стремиться к осуществлению этого замысла он не захотел — испугался, что может получиться так же, как с дипломом Сорбонны: если бы поездка в Австралию не оправдала надежд, «это было бы для меня самым сильным ударом». И чёрные лебеди остаются несбывшейся мечтой, призрачным видением, далёким и манящим, а поездка в Австралию — фактически, синонимом смерти.
По сути дела, рассказ Гайто Газданова «Чёрные лебеди», написанный в 1930 году, предвосхищает многие мотивы философии экзистенциализма, получившие своё воплощение у Сартра («Тошнота», 1938 год) и Камю («Миф о Сизифе», 1942 год). И главный из этих мотивов — отсутствие смысла человеческого существования, которое превращает человека в Сизифа с его нескончаемым и безрезультатным трудом. Рассказчик Фёдор считает, что отсутствие смысла — это абстрактная идея, и удивляется, как такая идея вообще может соблазнить такого человека, как Павлов. Однако для самого Павлова бессмысленность жизни была отнюдь не абстрактной идеей, а ежедневным духовным переживанием. Сизифовым был его труд на заводе, его взаимоотношения с людьми, его учёба — всё на свете. Тот раз и навсегда установленный порядок бытия, в который он оказался включён после эмиграции из России, носил явно отчуждённый и отчуждающий характер, и найти в нём себя Павлов не мог. Вот почему само существование чёрных лебедей было для него знаком того, что возможен иной порядок, иной мир, иной взгляд на вещи. Но не здесь и не сейчас, а где-то там и когда-то там. Хотя, может, и это всего лишь призрачная иллюзия, кто его знает, и тогда вдруг окажется, что нет в мире вообще ничего, кроме бессмысленности и отчуждения.
Почему же Газданов сумел во многом предвосхитить развитие экзистенциалистских идей? Думаю, потому, что он — наследник великой русской литературной традиции, которая продолжилась в послереволюционной эмиграции. В то время как в советской России на первый литературный план выдвинулся новый герой — бравурный строитель нового общества, не знающий сомнений и усталости в созидательном труде, наш традиционный «лишний человек» оказался не у дел. А вот в эмиграции он смог продолжить своё литературное бытование, тем более что здесь для него возникла чрезвычайно плодородная почва: на чужбине очень многие не смогли себя найти и обрести новый смысл существования. В чужой стране оказаться лишним человеком, «посторонним» стало ещё проще, чем на родине.
И родились персонажи, пережившие после крушения своей страны и всего привычного и налаженного порядка вещей и крушение надежд и идеалов (вспомнить хотя бы многих персонажей Набокова), тем более что сам дух эпохи между мировыми войнами весьма способствовал появлению крайне пессимистических настроений, ощущению тотального абсурда и всеобщей разочарованности в том, что общество развивается в правильном направлении и впереди его ждёт только торжество разума и прогресса. К чему было преклонить голову такому, как Павлов? В чём можно было быть твёрдо уверенным, в чём видеть свой идеал, к воплощению какой светлой и высокой цели стремиться? Нет, отсутствие смысла для многих павловых было не абстрактной идеей, а повседневным фоном существования. И русская литература, по сути, раньше западной философии сумела ухватить и описать европейский нигилизм от его духовных истоков и до логического финала, которым становится неизбежное самоубийство героя. Героя, которому, казалось бы, после смерти Бога «всё позволено», но ничего из позволенного не нужно.