Лично для меня этот вопрос — примерно половина того морального груза, который удобно расположился на моих плечах.
Хороший совет — не подкармливать тревогу мыслями о будущем, делать посильное здесь и сейчас. Но «мои мысли мои скакуны» так и норовят обмусолить то, что будет, когда пройдет школа, пройдут все коррекции и реабилитации.
Всё исправится, израстется, дозреет, скомпенсируется, скорректируется? Не зря ж мы пашем и носимся как угорелые в поте лица и прочих частей тела.
А если нет? Что тогда? Каков сценарий развития событий? Неизвестность шибко пугает.
У большинства болезней можно спрогнозировать скорость выздоровления и статистику выживаемости. А детские ментальные нарушения? Где их прогнозы? Их нет.
Как нет и гарантий от врачей и специалистов. Но это скорее правильно. Пока работа головного мозга не настолько изучена, чтобы полностью излечивать детские ментальные нарушения, лучше не дарить ложные надежды родителям.
В одной из первых статей на тему ЗПР я писала о сверхуважаемом детском неврологе г. Челябинска, которая при первом осмотре уверенно сказала, что «срок решения вашей проблемы — полгода». Упс… полгода немного затянулись.
Когда я в очередной раз трясла нашего детского психиатра в ПНД на тему «как убрать лишнюю возбудимость, эхолалии, давайте что-нибудь попьем», я получила очередной отказ в назначении нейролептиков (и бог с ними, справляемся пока без них) и неутешительное «вы же понимаете, что таким как все он не будет никогда». Это обидно, хочется в ответ крикнуть «Это мы еще посмотрим!», но больше похоже на правду. Без прикрас и розовых очков.
А пока, мысленно напевая «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…», я всё-таки искренне интересуюсь, как складывается жизнь у вчерашних особенных детей.
За годы нашего пути я встречала разных людей с разными историями, но большинство из них — плюс-минус ровесники моего сына. Историй взрослых людей в моем арсенале единицы.
Расскажу одну с хэппи эндом, которая мотивирует меня не опускать руки. В нашем первом коррекционном саду у Леонида случилась любовь. С воспитательницей. Он прикипел к ней всей душой. И она к нему. После всех мытарств с обычными садами, из которых нас выгоняли поганой метлой, это было счастье, на которое не могли надышаться.
На фоне обсуждения Лёниных проблем я сблизилась с ней лично. Она поведала свою историю. Историю борьбы за сына в лихие 90-е, когда уровень коррекционной работы с особенными детьми был примерно никаким. Она сама выучилась на коррекционного педагога. Тянула, развивала, учила его сама как могла. В 5 лет у ребенка появились первые звуки. Начальная школа была коррекционной. Среднее звено — обычным. Дальше колледж. Потом заочное отделение ведущего челябинского вуза. Потом работа в РЖД, повышение до руководящей должности. Получение водительского удостоверения (да-да). Покупка собственного жилья. Когда год назад я узнала, что он женился и у него родился ребенок, я плакала. От радости за эту прекрасную женщину, за её сына и теперь уже внука. За этот пример и эту надежду, которую она мне дарит уже много лет.
Для стабилизации собственного душевного равновесия я мысленно прописываю в голове долгосрочный план. Последующие 9 (как минимум) лет будет школа. Начальная точно коррекционная. Дальше будет видно.
Если чуда господнего не произойдёт, и наш товарищ не поступит на бюджет в СПбГУ (мы уже подшучиваем с мужем на эту тему, мол, нам только туда и на самую престижную специальность😁), то в Петербурге есть специализированные колледжи для людей с ОВЗ. Получить рабочую специальность, думаю, будет не проблема. Еще дальше загадывать не берусь. Дожить бы.
Как всегда рада вашей обратной связи, историям уже взрослых людей, имевших в детстве какие-либо особенности/нарушения/отклонения, как сложилась их жизнь.
Тема, как и большинство в наших обсуждениях, довольно острая, болезненная. Хейтеров заранее прошу проходить мимо. Либо сначала прочитать это 👇