Интересная деталь сюжета повести и фильма «Сладкая женщина»: Марик (в фильме Ларик, буду здесь писать, как в повести), отец ребенка Ани, бесследно исчез. Это никак не объясняет ни автор, ни другие персонажи.
О том, что эта повесть – не о драме, а о постоянном, фоновом, нормализованном унижении женщины, я уже писала.
Исчезновение Марика тоже настолько обыденно и нормально, что никому и объяснять ничего не нужно.
Ладно бы, если бы ВСЯ семья Марика отвернулась от Ани и внука. Аня не записывала Марика отцом, не требовала алиментов. Ходить по месту работы и скандалить она бы не стала. Вся семья могла выдохнуть и забыть этот эпизод из жизни.
Но нет. Шубкины-старшие очень полюбили внука Юру. Не просто по совести помогали, а любили. Растили его несколько лет, не жалели сил. Бабушка привязывается к Юре, боится момента, когда его увезут в деревню.
При этом Марик живет в одном доме с сыном, но как бы отдельно от него. Он не замечает мальчика, а мальчик его. Никто не говорит Юре, что вот это папа.
Точнее, Аня один раз сказала, при новой девушке Марика (в повести), чтобы ее поддеть. То есть ситуация такая:
- Юра живет с бабушкой, дедушкой и каким-то дядькой.
- Он знает, что этот дядька его папа.
- Но при этом он не папа: к нему нельзя прибежать, прыгнуть на руки, он не гуляет, не читает, не одевает, не водит в садик.
Абсурдно звучит сейчас, но обычная ситуация тогда.
Даже после развода отцы незаметно исчезали. У меня полно знакомых-ровесников с такой историей: родители развелись, и отец просто исчез! Он был жив, но его никогда не видели, с ним не поддерживали отношения. У кого-то такие невидимые отцы жили в том же городе, у кого-то уезжали.
Не в алиментах дело: у кого-то бухгалтерия перевод делала, без участия самого мужчины. Это ничего не меняло.
И не в равнодушии и душевной черствости дело. Тот же Марик из фильма – он из хорошей семьи, интеллигентной. Не изуродован нищетой, не ожесточен. Наверняка человеком был неплохим.
Просто вот так было принято.
В то время спокойно уживались две абсолютно противоположные тенденции. Свобода нравов, как следствие огромное число абортов (сначала подпольных, потом легальных), поддержка матерей-одиночек.
И в то же время старомодное, деревенское отношение ко всему этому: беременности, роды, дети. Ребенок вне брака одновременно и не был чем-то позорным, и все-таки был! Ну, не позорным, но тем фактом, что вызывает неловкость.
Для мужчины было проще бросить и забыть, чем как-то выстраивать отношения.
В повести указано, что жена Марика его от ребенка отвадила. Ну конечно, кто виноват? Женщина. Хотя он и сам отвадился еще до женитьбы.
И сейчас не каждая жена выдержит, если ребенок от прошлых отношений и муж ему помогает. А тогда тем более. И не стеснялись отваживать.
При этом сами дети не считались ни позором, ни обузой. Детей любили. Старшее поколение мужчин, деды, с детьми помогали. Поэтому мне и кажется, что дело в том «стыде», который сопутствовал рождению ребенка, особенно вне брака. Раз дед здесь ни при чем, может просто помогать как родственник.
В повести в конце есть удивительное указание: Юра не знал даже имени своего отца. Фамилия у него была Анина, про отчество ничего не сказано. Жил с отцом несколько лет, воспитывался его матерью и не знал! Отчим Николай усыновил его лет в 8, не рано.
Или он знал, просто по мере взросления перенял эту игру, это правило, что отца даже не упоминают?
В той же повести странная отцовская история у Тихона. Жена ушла от Тихона, забрала дочь Тамару, которую тот очень любил. И когда Тихон приходил к ним в дом (не помню зачем, может, деньги передавал?), мать говорила Тамаре, чтобы та закрыла дверь комнаты и не выходила в коридор. Чтобы не видела отца, а отец не видел ее.
А Тихон и видеть хотел, и с фигурного катания хотел дочку встречать и домой приводить.
Зачем мать так рубила, как топором по живому? Чтобы быстрее отвязался и дочь его вовсе забыла? Дочке 12 лет причем, уже могло быть общение без участия матери.
Эти ситуации были обыденностью. Это не было принято обсуждать, проговаривать.
Все это как-то перекликается с темой «скелетов в шкафу», с которой я тоже сталкивалась. И которая меня занимает с тех пор, как я стала взрослее и начала эти вещи обдумывать. У меня в семье были ситуации, о которых не говорили, а вопросы пресекали. Считалось, что нечего задавать вопросы, «положено» молчать. У нас в трех поколениях, известных мне, никто не разводился, и отцы никуда не исчезали. Но других скелетов и неудобных ситуаций хватало. Причем созданных, как мне кажется, на ровном месте, по незначимому поводу.
То есть получается так. Некоторым людям легче промолчать, даже если это абсурдно, чем проговорить открыто.
Возможно, поэтому меня такие темы задевают. Я за открытость. Я ненавижу, когда какие-то темы негласно запрещены. Даже неприятные.
Мне легче время от времени проговаривать неприятное, чем годами мяться и замалчивать или пресекать вопросы.
Почитать еще: