Рассказы Анны Пономаревой, наполненные драматизмом, юмором и точными наблюдениями всегда встречаются читателями с интересом. Напомню последнюю ее публикацию - о беспутном отроке:
Сегодня - начало нового рассказа, о послеблокадном Ленинграде. Начало - потому что рассказ большой и легко делится на две главы. Сегодня первая, завтра - вторая. А если сложить обе, получится: "Про всё и заодно про собак".
Итак, Анна Пономарева, "Про всё...":
Кончилась блокада, упал и рассыпался в прах саван, покрывавший наш город плотной пеленой, гасивший всякую надежду на жизнь; всякую, даже самую маленькую, надежду. Но вот злобные чары отступили и ростки жизни потянулись к свету.
Это как после тяжелой болезни или долгого заточения появляется у оставшегося в живых неодолимая радость жизни. Жизнь неуклонно побеждала смерть, несмотря на кровоточащие раны прошлого. Вы удивлялись всякому зеленому ростку, пробивавшемуся сквозь горы мусора, и желали ему удачи. Как это он, такой хрупкий, но живет, набирает силы, на нем появляются незатейливые цветочки, которые затем дают семена для новой жизни...
Так и наш город поднимался из мертвых руин. По нашей замощенной булыжником улице степенно грохотали тяжелые повозки, запряженные тяжеловозами, — как их называли — першеронами. От них приятно пахло лошадиным потом, и неизвестно откуда появившиеся неунывающие воробьи слетались к повозкам в надежде вкусно позавтракать овсяными зернышками. На громадных кучах булыжника сидели дремучего вида мужики с молотками, в обмотках на ногах, и ловко кололи круглые булыжники, а другие молчаливые мужики мостили разбитым кругляком поврежденную бомбами и снарядами дорогу.
Иногда по улице прокладывал себе дорогу носатый грузовик с двумя громадными баками по бокам кабины. Баки чадно дымили, как потухшие факелы, но грузовик крутил колесами. Это называлось «езда на колобашках». Очень редко катил по мостовой лимузин, оглашая воздух своим клаксоном. «Аыa!» — кричал лимузин, и все восторженно млели от его лучезарного появления. Сигналили звонки трамваев с гроздьями граждан в незакрывающихся дверях вагончиков, с невозмутимыми «колбасниками», прицепившимися позади вагона.
Мальчишки стаями играли в «маялку», «шарики» и «ножички». Иногда по улице проплывала блистательная парочка под ручку, чеканя по-военному шаг. Он — в каракулевой папахе и несгибаемой шинели, она — в малиновом парусообразном берете с громадным наплоенным коком из волос, алыми губками «бантиком», с чернобурой лисой через плечо и в пальто, называемом среди модниц «волнующимся задом», обдавая восторженных наблюдателей запахом одеколона «Шипр» и духами «Красная Москва».
Гудеть, сигналить в ту пору не возбранялось. И улицы наполнялись невообразимым шумом, который ласкал слух после мертвого блокадного молчания. Это был голос жизни и надежд на лучшее. Он был, как первый крик новорожденного: «Я живу, я вновь родился и никогда не исчезну, никогда!»
Каждое утро я просыпалась с радостным чувством. Я пойду носиться по городу в совершенно стоптанных и не по размеру больших ботинках, просто так, просто чтобы смотреть, слушать и радоваться. Больше нет звуков сирены, нет зудящего гула моторов самолетов, перекрещивающихся лучей прожекторов, нет ужасного воя бомб и подлого вражеского артобстрела. Какая прекрасная штука жизнь, думаю я. Сейчас заверну к подружке в грандиозную коммуналку и, если у подружки высохли раздолбанные ботинки, мы пойдем носиться по городу, взявшись под руки, а если нет, то посидим у нее в крохотной комнатке, которая состоит почти из одного дивана с хитроумной полочкой на его спинке, где степенно шествуют семь слонов. Первый огромный с отбитыми ушами, а остальные маленькие, а последний с полмизинца.
Стиль жизни и взаимоотношений в послевоенной коммуналке резко отличались от современных. В современной царит подозрительность и отчуждение, а в старой было уютно. Там собрались люди, выжившие после кораблекрушения, и там царила атмосфера взаимовыручки и поддержки. На кухне жужжат и конкурируют всевозможные примусы со всевозможной нехитрой снедью и кипятящимся на их раскаленных головах бельем, тянутся ряды полок со всевозможными кастрюлями и лучезарными медными тазами, с притихшими пыльными самоварами, чугунными утюгами, стиральными досками и нагло выпирающими лоханками, которые всем до смерти надоели, но необходимы в водовороте хозяйственно-кухонной жизни.
Каждая комната отображает жизнь своего владельца. У тети Зины — громадная фарфоровая свинья, гордость хозяйки, свинка сидит на толстой попе на специальной полочке, покрытой кружевной салфеткой, вырезанной из газеты. Вообще-то это кувшин для воды, но магия и обаяние свиньи несомненны, так как любой орущий младенец мгновенно затихает при ее созерцании. Терапевтические свойства кувшина всегда к услугам жильцов коммуналки, двери тети Зины всегда открыты для почитателей розовой свиньи.
Комната Захара не может похвастаться ничем, кроме громадного баяна, это музыкальный центр коммуналки. Когда баян неподвижно стоит на разляпистой скамейке черного цвета, то он перевоплощается в наших глазах о орган, такой он торжественный, важный и громадный. Захар позволяет дотронуться до кнопочек баяна и его клавиатуры, но это не для всех, а только для избранных.
Дальше комната Глафиры, но никто не знает, что там, за дверью. Глафира просачивается в свою дверь боком, никогда дверь не распахивает и разжигает этим всеобщее любопытство. Глафира недовольна всегда. Ее голову плотно прикрывает темный платок, а иногда и два, а иногда сверху еще и меховая шапка. Глаза у нее большие и белые. И когда она, осторожно осматриваясь, напряженно вслушиваясь, идет по коридору, то кажется, что она крадется в стане врагов.
Когда тетя Груша печет пироги, получается, что на всю коммуналку, то кусок обязательно несет Глафире на красивом блюдечке. Глафира просачивается из-за своей двери и принимает пирог из рук Груши, и ее белые распахнутые глаза смягчаются и легкая улыбка трогает сухие губы. А однажды, что озадачило всю коммуналку, Глафира постучала в дверь к Груше, сунула ей в руки сверточек и исчезла за своей дверью, как призрак. В сверточке лежало фарфоровое яичко, расписанное цветочками и ангелочками, очень красивое. И как бы оттаяла после этого своего подарка Глафира и даже выходила из своей комнаты послушать у косяка двери в комнату Захара его игру на баяне.
А у Груши комната была ошеломляющая. Вся уставленная искусственными цветами, коробками из-под конфет, кошками-копилками, подносами, и с многочисленными ковриками на клеенке, где прелестные русалки, раскинув свои телеса на ветвях, в районе зеркального озера с лебедями, перемигивались с оскаленными львами. На другом коврике, на фоне песчаных живописных скал с рогатыми оленями, в густой зелени девственных дубрав, притаился охотник в шляпке с перышком. А чего стоили Грушины передники с грандиозными оборками и вышитыми на груди пламенными сердцами, пронзенными стрелами! Эти передники с успехом заменяли ей вечерние платья. Ну, хватит о коммуналке, этом этнографическом музее, бесконечно интересном и уютном, во всяком случае, для меня…
----------------------------------------------------------------------------------------------Григорий Иоффе
Мой блог в Дзен: https://dzen.ru/profile/editor/id/61e03317c576b86e739cdf25/publications
1699 подписчиков. Приглашаю к сотрудничеству рекламодателей: