Он стал собираться. Она смотрела на него, - тебе уже пора?
- Да. Надо еще в магазин заскочить, Люда просила капусты купить.
- Иди тогда.
- Да, сейчас, – ему не хотелось уходить. Еще раз посмотрел на часы и, задержавшись на мгновение, вскочил. Побежал в ванную. И его одежда где-то там. За долгие годы в нем вполне укрепилась привычка, находясь в чужом месте, не разбрасывать свои вещи. Быстро оделся: мятые джинсы, простая серая куртка, вязаная шапочка.
Жену Михаил давно и привычно называл бабкой с лёгкой руки свояка. Как-то на очередной семейной встрече тот спросил, обращаясь к Михаилу:
- Твоя-то бабка где? Моя сейчас придёт…
Слово резануло слух. А потом он подумал: почему и нет? Стареющая, полуседая, маленькая ростом с жировыми отложениями и неизменным передником, она двигалась по квартире неспешно, словно плавала в ней – чем не бабка? Слово прижилось так просто, как будто она всегда была бабкой, а не стройной привлекательной Людмилой. Она знала, что он заочно так её называет, и не возражала.
- Конечно, бабка, а кто же ещё? Вон и внуков столько уже. – И, смеясь, добавляла, - А сам-то, сам, посмотрите на него, чем не дед, голова почти седая, -со смехом трепала его за поредевшие волосы. – Вон и лысина на макушке всё больше. Укатали сивку крутые горки, всё уже!
- Ну, лысина-то не от старости, - уточнял хмельной свояк. – От чужих подушек…
Разговор приобретал опасный поворот, и Михаил поспешно прерывал его.
- Да ладно вам. Ну, да, дед, кто спорит. Расскажи-ка лучше, как порыбачил, - обращался он к свояку. – Вот выйду на пенсию, буду рыбачить с тобой.
Так, наверное, и поверил бы Михаил в свою старость, в то, что всё уже позади, что осталось ему только с завистью созерцать по телевизору чужие радости, если бы не встретил свою последнюю пассию Надю, свою надежду.
- Что? Дед? Какой ты дед!? Забудь про это. В тебе ещё вон сколько силы и способности! А твоё умение… Мы еще вскочим в этот уходящий состав.
Будучи сама в солидном возрасте, Надя, не ощущала его и тем заряжала Михаила. Особенно льстили слова про его умение. Вначале она была одна из многих случайных женщин, но с годами осталась практически одна.
Была ли это любовь? Слова «любовь» вообще не значилось в лексиконе Михаила, потому что он не находил в нём практического значения. Жизнь его состояла из действий, определённых дел, которых требовали от него обстоятельства. Он так привык, это его устраивало.
А слово «любовь» - такое неконкретное – не вписывалось в череду его постоянных поступков. Он точно знал, что хочет с ней встречи, а любовь это, или нет, его не интересовало. В его повседневной жизни эта женщина была лишней.
Существовала другая. Жена, которая по утрам готовила ему завтрак и делала бутерброды на обед. Стирала его одежду, которая вообще была воплощением его места, его гнезда, куда он может спрятаться от невзгод, в чьё тепло придёт, когда станет уже немощным.
А пока, пока это была всего лишь деталь его жизни, часть его самого, настолько привычная, необходимая и естественная, что вообще не мыслилась отдельно от него, как например, рука или нога, которые в повседневности не замечаются и по настоящему оцениваются только при потере.
Нет, не всегда она была такой. Женился он не по любви, скорее его женили. Мать, наблюдая за гулянками сына, настойчиво и как-то горестно повторяла:
- Женился бы ты, сынок. А то ведь помру, даже внуков не понянчу, - и слёзы стояли у неё где-то совсем близко.
В глазах остальных домочадцев он тоже видел немой упрёк. Девчонки в его окружения были какими-то неподходящими для семейной жизни, и он согласился с выбором родных. Их первая брачная ночь запомнилась ему на всю жизнь.
Он протянул руку, чтобы обнять её и понял, что она дрожит. А от его прикосновения тело её дёрнулось. Так трепетала в его руке пойманная маленькая птичка – серый мягкий комочек. Острая жалость пронзила Мишку тогда, и он разжал кулак – лети куда хочешь. Так и теперь - убрал свою руку и прошептал в подушку, куда она зарылась лицом.
- Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Мы просто полежим и поговорим.
Она слегка отодвинулась и перестала дрожать. Было одно желание – приласкать, успокоить. Но, чувствуя, как вздрагивает она от его случайного касания, ещё отстранился и начал рассказывать про отца, про мать, про брата и сестёр.
Она слушала, а когда он замолкал, думая, что она спит, чуть слышно произносила – а дальше. Осмелев, стала что-то спрашивать, но вздрагивала каждый раз, когда он невзначай задевал её. И тогда он виновато отодвигался вновь. В какой момент он забылся, и когда уснула она, Михаил не заметил. Словно бы часы пробили четыре.
Громкие голоса за дверью разбудили их. Сквозь щели приоткрытых век он видел, как она, проворно вскочив и спрятавшись за створку шкафа, торопливо одевалась. Весь день он старался защитить её от назойливых двусмысленных шуточек гостей. Людмила смущалась и невольно жалась к мужу.
Тогда вторая ночь сблизила их. Она так доверчиво прильнула к нему всем телом, что к его нежности прибавилась ещё и благодарность за безоглядное доверие. Эти два чувства к жене и нёс он в себе в первые годы совместной жизни, годы жаркой привязанности друг к другу. Людмила оказалась хорошей матерью его сыновьям и тем добавила признательности мужа. Так что он никогда не подвергал сомнению правильность своей женитьбы.
Постепенно чувства к жене отодвинулись на второй план, как бы законсервировались в нём и в таком состоянии не мешали ему привечать других женщин. Но при этом он никогда не стремился привязать их к себе. Сразу пресекал всякие разговоры о возможности своего развода. А когда такие попытки становились настойчивее, просто прекращал все отношения.
Михаил сам уже не помнил, кто и когда внушил ему уверенность, что поскольку женщин в обществе больше, чем мужчин, то на всех жаждущих по одному не хватит. И, значит, на мужчин падает дополнительная нагрузка – сделать счастливыми, доставить радость ещё и другим, кроме жены. Эта мысль пришлась ему по душе, потому что совпадала с его неуёмными желаниями и в собственных глазах даже окрашивала благородством.
Постепенно выработались правила: не отказывать женщинам в их желаниях, ничего не обещать и, главное – доставлять им удовольствие. Последнее правило само собой вышло на первый план. В нём было достаточно для этого сил, постепенно пришло и умение. В себе усомнился лишь однажды, когда в санатории пришёл по приглашению дамы и увидел в комнате двух.
Может, одна уйдёт? Нет, она уходить не собиралась, и он втайне засомневался, хватит ли его сил на двоих. Ничего, справился, вроде бы обе довольны остались. И это вселило в него гордость - вон, оказывается, он какой. И всё-таки через много лет, когда опять представился такой случай, сомневался снова. Ничего, справился и на этот раз.
Были ли у него дети на стороне? Теоретически возможно, но, как он верил, маловероятно. Он рано понял и легко для себя принял, что жизнь состоит из труда. Просто все домашние работают. И вообще, что ещё можно делать в этой жизни, если не работать. В дружеской компании мог пошутить, рассказать анекдот. Жизнь его состояла из будней. Серая повседневность, из которой, по возможности, извлекал маленькие отрады. Радовался он тоже спокойно, без особых эмоций.
Вчера удивила жена:
-У тебя машина в порядке? На той неделе поедем на родину, свадьбу будем праздновать.
- Какую свадьбу? – задумался – словно бы никто из родни жениться не собирался.
- Нашу, - смотрит загадочно. – Да, нашу, нашу с тобой: сорок лет совместной жизни. Рубиновая называется.
Задумался. Неужели сорок? Пролетели незаметно. Вспомнил, каким счастливым сидел на серебряном юбилее. Ещё свояк жив был, лихо отплясывал. Жена – Людмила снова красивой была, сияла радостью, как всегда, быстрая, ловкая. Посмотрел на жену.
И теперь ещё ничего, правда, пополнела , конечно, но глаза как прежде. Откуда-то изнутри поднялась забытая нежность – надо бы помочь убраться на кухне после ужина. Но удержался, как обычно, лёг на диван.
- Ладно. – Хотел спросить, кого она хочет пригласить, передумал, какая ему разница. Да, наверное, только свои, родственники.
Жена гремела в кухне посудой и громко говорила, - мы и так пропустили жемчужную, на тридцатилетие, и коралловую, когда тридцать пять было. – Перестала звякать посудой. – Вон в соседнем доме праздновали тридцать пять, так им столько всяких салфеток, скатертей, да всякого постельного белья надарили. Эта свадьба ещё полотняной называется, льняные изделия дарить положено.
- Ты-то откуда всё это узнала? – он тоже говорил громко, чтобы она в кухне слышала.
- А соседка рассказывала, Галька, ну, знаешь её, с верхнего этажа. Некоторые каждые пять лет отмечают. А мы, что, хуже?
Промолчал. Подумал: да нет, не хуже, нормально прожили. У других, бывает, скандалы. А у них, можно сказать, никаких ссор. Даже если по телефону ей сообщали, мол, ваш муж с той да с той встречается, она и тогда достойно отвечала – я со своим мужем как-нибудь сама разберусь, без вашего вмешательства, и вешала трубку.
А, может, просто хорошо помнила любимое изречение мужа: «Не хочешь быть обманутым - не спрашивай». В такие минуты в нём просыпались забытые чувства благодарности и нежности, которые он выражал ей так, как когда-то в первые их счастливые годы. Вспомнил ещё, как случайно слышал однажды – она с той же Галькой делилась, - поест, и на диван, ничего ему больше не надо, такой ленивый…
Тогда подумал - это она про кота. Потом понял – о нём самом. Не обиделся. Мысленно ей ответил: «не царское это дело, посуду мыть, да в квартире убираться».
Он давно понял, что жена его умом не блещет и не пытался вести с ней разговоры ни о политике, ни о работе, ни о чём ещё, кроме бытовых проблем. Он отдаёт средства на содержание семьи, помогает жене, если надо что-то сделать, наконец, спит с ней, но в остальном он свободен.
Что же там оставалось остального? Совсем немного. Гаражный кооператив в качестве мужского клуба, где он был всем как консультант и помощник в ремонте машин, как умный собеседник. Ему было уже много лет, голова поседела, пенсия перечисляется на счёт в банке.
Невысокий, коренастый в неизменной вязаной шапочке, простой тряпичной куртке и не отглаженных брюках, он производил бы впечатление бомжа, если бы не добротная обувь и выражение озабоченности на всегда выбритом лице. Типичный пенсионер, вышедший из советских времён. Впрочем, он не делал трагедии из возраста, потому что привык принимать факты жизни безропотно и без обсуждений.
Его деловая репутация росла, и тут ему не о чём было жалеть. Вот мужская понемногу снижалась, и это его огорчало. Иногда случались и осечки. Осторожный во всём, он не стремился к молодым, боялся не справиться, боялся перенапрячься. Но и женщины – ровесницы были уже другими.
Мечты о рыбалке на пенсии как-то не сбывались. Да и свояка уже нет в живых. Не получалось даже с выходом на пенсию, продолжал работать.
Поживет он еще пока ноги носят, поработает…
_______