Во дворе нашего дома я часто встречал двух парней из второго корпуса. Они провожали меня взглядом, подойти не решались, но было ясно, что они знают меня. Как-то раз участники группы Камикадзе затащили меня в гости к девушке, которая курила всякое. Девушка жила во втором корпусе, и как оказалось, она была женой одного из тех парней, что провожали меня взглядом. Через пару дней мы уже сидели с этими парнями у меня дома на Гагарина и слушали наработки с Роланда. Звали парней Кирилл и Боря.
Кирилл жил на Васильевском острове в большой коммунальной квартире с тремя соседями. К нам в район он заезжал временами, преимущественно к Боре. У него была жена и дочь, жили они счастливо и особо не тужили. У Киры, как его называла жена, были истинно золотые руки и крепкая голова. Он проходил военную службу рядовым в Афганистане и сделал на своём боевом прикладе сорок девять насечек:
— Знаешь, как это страшно, — рассказывал он, — когда выходишь с автоматом из-за бугорка, а там душман зырит на тебя из-под чалмы своей, и чисто на русском тебе говорит: «Не бей меня, сынок, отпусти к детям». Отвернешься — получишь пулю в спину. Это верняк, так уже сколько раз было.
— И что, ты его отпустил?
— Конечно, отпустил: прям очередь по нему дал, потом отпустил с горки вниз. Я к нему подхожу, чалму прошмонал, а там два шмата разного — один чёрный такой, другой коричневый, ближе к красному. Вот такой красный у них редко бывает, они сами его страшно ценят.
— Так они что, душманы, там курят все?
— Им пить Коран запрещает, что еще им остаётся делать, – жара-то какая! Никакая водяра и не полезет, а дурь снимает жар, помогает прожить день, — объяснял Кирилл.
Мы крепко подружились. Я стал ездить к Кириллу на Ваську чуть ли не ежедневно. Он любил гостей. Во время наших посиделок он что-то всё время рисовал, чертил и размечал, а потом переносил схему на большой лист свиной кожи и делал выкройку. Кирилл слыл превосходным кожемякой и выделывал изделия так, что они были мягкими, словно сшиты не из толстой свиной кожи, а из лайки. Красиво тонировал изделия, и на каждом ставил лейбл «K&B», что позиционировалось как Кирилл и Боря.
— Мне эти люди очень не нравятся, — говорила Лена. Этот Кирилл чёрный человек, а его друг Боря и вовсе на чёрта похож. Не надо их приглашать в дом.
Я понимал, что в этих словах сквозит ревность и досада, что время тратитсявпустую. Но мне нравились новые друзья, и я ничего не желал слышать. Кирилл сделал мне классный кожаный чехол для двенадцатиструнной гитары от В.Павлова «Cherry», но Лена всё равно пыталась всячески им противостоять.
Наконец мы подошли к сюжету, который уже был описан выше. Борис принёс мне почитать две книги: Порфирий Иванов и Книгу заговоров. По первому произведению я начал непрерывно обливаться холодной водой и тоннами жрать клетчатку для образования больших объёмов каловых масс, чтобы прочистить кишечник от камней, которыми так любил пугать Порфирий Иванов в каждой своей статье. Вторую книгу я освоил менее тщательно, ограничившись тем, что выучил наизусть заговор на людскую любовь. По сути, артисту от бога вообще ничего больше не нужно, кроме любви. Всё остальное влюблённые принесут артисту в виде купленных билетов.
Совершив все необходимые магические процедуры в чистом поле, я вернулся в город и услышал телефонный звонок.
— Лёха, привет, это Боря.
— О, Борька, привет, я нормально, приехал вот-вот, овощей привёз рюкзак и две сумки, буду клетчатку жрать. Водой обливаюсь, вот спасибо тебе!
— Ты холодной водой обливаешься, из ведра?
— Круче! Я из шланга артезианской водой обливался — холодная она, как зимой.
— Это хорошо, — довольно заметил Боря, но смысл как раз в том, что бы вызвать шок организма от пролива холодного ведра на голову, а не просто помыться водой из шланга. Так и простудиться можно. Из шланга ты ведь голову не поливал?
— Нет, я как написано: сначала предплечья и голени, потом бёдра и плечи, потом спину и живот.
— Еще на крестец и на яйца тогда.
— Да, на крестец, конечно.
— Чтобы простатита не было.
— Да.
— Слушай, Лёх, я тут с другом своим поговорил богатым, он может денег дать, я его попросил.
— Дать на что?
— Ну, вот пластинку твою выпустить, например. Давай выпустим, ему понравилась твоя кассета.
— Выпустить Иллюзии?
— Ну, да.
— Круто! Вот это здорово, — обрадовался я. Так что делать?
— Ты как сегодня?
— Гут! Сейчас помоюсь и приступлю к готовке, а Ленка пока приберёт тут. Зайдёте?
— Вечером, часов в семь придём.
Я приготовил ужин и стал ждать гостей. Боря привёл большого сильного человека моего возраста и представил:
— Павел Николаевич.
— Алексей.
— Можно Паша, — прогудел великан.
— Только в печку не ставьте, — не к месту пошутил я, — проходите!
Мы расселись в студии и начали разговор. Без грамма понтов, скромно и ненавязчиво Павел Николаевич попросил рассказать, на чём зиждется мой бизнес. Я описал свою жизнь, рассказал, за счёт чего мы живём. Сказал, что выступлений было много, пока жива была память о первой пластинке, но теперь Мелодия уже не хочет производить новые наименования за свой счёт.
— Какие же проблемы? Мы можем сами прийти и выкупить тираж, пусть напечатают, — сказал Павел Николаевич.
— Это возможно, если перевести деньги на счёт Мелодии.
— Денег я могу дать сколько надо, ты ведь найдёшь, как перевести?
— Конечно, найду.
— Ну, вот и хорошо. Через два дня я принесу деньги. Сколько там надо?
— Пятьсот тысяч стоит десятитысячный тираж.
— Миллиона, думаю, хватит?
— Вполне.
Кем был Павел Николаевич, я не знал. Слышал, что работает он, чуть ли не в охране Собчака. Было ясно одно, что за ним и перед ним стоят огромные силы. Слышал, что в детстве они вместе с Малышевым и Костей Могилой, будучи семнадцатилетними боксёрами, стояли на воротах в кафе Роза Ветров. А там дальше, что было с ними — не мне было знать.
Через пару дней ребята снова пришли ко мне с огромной коробкой денег. В такую коробку вмещается пятьдесят блоков сигарет, и содержала она чуть более миллиона рублей, тающих от недели к неделе в своей рыночной стоимости относительно основных мировых валют.
— На, твори! Только не говори никому, — сказал Павел, — работаете с Борей в пополам.
— Спасибо, Павел! А что если, мало ли что, не пойдёт что-то, не смогу отдать, что будет?
— Ну, слава богу, не последнее отдаю, как-нибудь протянем, — ребята, смеясь, покидали нас.
На следующий день мы с Володей отправились в город Анапу на фестиваль Киношок. Володя держал себя гордо, – ведь с его помощью я попал на этот фестиваль, и буду выступать там за десять тысяч рублей — примерно сорок долларов. Крышу мою несло не по-детски. Я был самоуверен, и настроение было выше ординара. Володя не мог понять, что происходит со мной: всегда хмурый и недовольный я всё время хитро улыбался.
Когда пришло время моего выступления, в фойе просто загасили свет, и высветили софитом маленькое пятнышко в уголке, где стояли два микрофона. Закончив свой сет, я поклонился немногочисленной аудитории. Организаторам стало неудобно за то, что песен моих толком никто и не услышал, все ютились в переполненном в кафе и занимались алкоголизацией, выдувая из себя чудовищные клубы сигаретно-тошнотворного дыма.
Один из организаторов кинофестиваля, Юлий Гусман подошёл ко мне, взял под локоть и завёл в кафе. Юлик попросил внимания у аудитории, дескать, сейчас перед кинематографистами прямо здесь выступит популярный ленинградский композитор, но кинематографисты не унимались, и продолжали свой опьянённый спор.
— Перед кем выступать-то? Перед этими, — я сделал кивок головой в сторону спорящих кинематографистов. Ну, уж нет, увольте, — я высвободился из рук Гусмана и пошёл развлекаться в обществе артистов кино, сохраняющих трезвость.
Познакомился с будущим кинорежиссёром Игорем Калёновым, Светланой Крючковой, Верой Глаголевой. Игоря Калёнова сопровождала моя знакомая Анжела, бывшая жена Володи Цапенко, моего золотовласого соседа по парадной. Найдя себе компанию, я оставил Володю в одиночестве. Вечером это вылилось в очередной конфликт, который и стал последним...
Володя, чувствуя во мне невиданную досель независимость, поведал, что решил взять на работу в студию Леонида Резетдинова. Я, в свою очередь, сразу понял, что рядом с профессиональным композитором в студии Вовы мне не выжить, но вовсе не испугался за свою судьбу, а напротив рассказал Володе про Пашу Кудряшова, про пластинку Иллюзии и миллион рублей. Сказал, что я ему больше не нужен и не хочу служить балластом. Решил открыть собственное предприятие, набрать специалистов и двигаться дальше самостоятельно, без него. Для Вовы это стало реальным шоком, мы с ним вообще после этого не проронили ни слова.
Спустя какое-то время Вова вызвонил меня, чтобы забрать Роланд, микшерский пульт Электроника ПМ-04 и динамический микрофон из моей студии. К тому времени он получил от партнёров квартиру на Васильевском с окнами прямо на мост. И в студии появились деньги, лишь стоило мне уйти.
Всё сразу у Вовы закрутилось и завертелось, однако я ничуть не жалел, что высвободился из-под его чар. Жалко было лишь дружбы и отношений, которые уже никогда не могли между нами возникнуть. Мне ведь мечталось просто дружить с Шевельковым, не будучи нужным ему, и клянча всё время зарплату, но где там... Для возникновения равных отношений мы были с ним слишком неравны. Он уже давно понял, с кем имеет дело, и перестал на меня рассчитывать, как на эстрадное поило в будущем. К тому же сам же Казбеков ему всё про меня и разъяснил:
— Знаешь, Вова, мне кажется, ты не сможешь получать прибыль с Вишни, как с артиста.
— Почему?
— Он без башни. Непоследователен, самоуверен, но что главное — в плане музыки, знаешь, без обид, твой Вишня мало чего представляет. Не знает сольфеджио, не умеет играть вообще ни на чём. Его альбомы мы дотягивали вместе, материал сырой, и до моего вмешательства там вообще не чего было слушать.
Володя поверил Казбекову и нашел себе нового музыкального оформителя.