Экая невидаль! Казалось бы, чем хвалиться? У многих детей так. Так, да не совсем (точнее, у большинства по-другому).
Моя бабушка по отцовской линии не проявляла ко мне интереса. Говорят, когда я предстала пред ее светлыми очами и отец радостно задал мне (уже вполне себе ходящей и говорящей) вопрос «Доченька, кто это?», я ответила «Тё-о-о-тя». Не думаю, что именно это стало «началом конца», но могло поспособствовать еще большему дистанцированию той, что должна радоваться продолжению своего ребенка в лице внуков, от меня. Страдать мне из-за этого не довелось, я ту женщину не помню совсем. Да и в моей жизни была та, что дала мне столько тепла, сколько не всякая родная бабушка даст. И каждое лето я особенно часто вспоминаю ее, мою бабушку. Бабушку. Только так, и никак иначе.
По сути, мы в любом случае были родными людьми, ведь она была сестрой бабушки по маминой линии. Но вот своей семьи у нее не случилось (ее жених погиб во время второй мировой, и она больше не ввязалась в пучину чувств), и она была вроде сама по себе, но в то же время на подхвате у всех. Это значительно позже я поняла, что она была «моей породы», во многом удобная для других. Я же помню ее всегда спокойной, доброй, неконфликтной. Аккуратной и экономной. Причем как в плане финансов, так и в проявлениях чувств. Но при этом щедрой на помощь другим при необходимости. А еще она любила петь.
Мама рассказывала, что, когда меня назвали именем, которого нет в святцах, моя религиозная (несмотря на времена) бабушка заявила, что по имени меня звать не будет, а будет обращаться «девочка». Ну «девочка», так «девочка». Думаю, понятно, что скоро моё басурманское имя перестало смущать ту, что позже на все каникулы забирала меня к себе, дарила мне, знающей в обычное время только «дом-школу», свободу, радость беспечных каникул. А еще свою сдержанную, но такую всеобъемлющую любовь.
Она жила в меньшей «половинке» (да-да, я знаю, что половинка меньшей не бывает) дома, одного из тех, где 2 семьи в одном доме на один двор, когда одна калитка, один дом, поделенный надвое, и два крыльца. И два огорода. У нее в этом дворе-хозяйстве все было меньшее. Небольшой огород, небольшая комната с маленькой терраской. Но для меня поездка туда (особенно летом) была лучшей частью года.
О, как я любила утром, продрав глаза и почистив зубы, выбежать на залитое солнцем крыльцо и убедиться, что нас ждет еще один замечательный день. Сбегать к почтовому ящику за газетой (а иногда там было и письмо от подружки-одноклассницы, с которой переписывались во время каникул!) было событием. Выбежать за ворота, чтобы посмотреть, кто гуляет на улице – действие, которое могло совершаться много раз за день. Самую вкусную, жареную на керосинке картошку, я ела только там, у моей бабушки. И да, она баловала меня гостинцами. Не постоянно, не без меры, а могла с пенсии отвести на рынок и купить что-то значительное. А однажды она отвела меня в ателье и заказала пошив куртки. При этом сама в прошлом была швеей, так что в халатиках и юбках в детстве у меня не было недостатка (до сих пор помню юбочку из тяжелой ткани в цветок, которая складками падала вниз, а если покружиться, она солнышком разлеталась в стороны…что называется, я сама себе завидовала, так она была хороша). Да, я была внучкой ее сестры, но я чувствовала, что эта забота и любовь были, как к своей, родной, да я и не думала ни разу за все время, что я - не "прямая" ее внучка. Спустя годы мама упомянула, что за все время, что я жила у бабушки, все расходы были на той, что подарила мне нечто большее, чем просто каникулы. Я спросила: ты хоть раз сказала «спасибо за это?». Увы. И сейчас нам уже не сделать этого. Но я часто вспоминаю мою бабушку и мысленно горячо благодарю ее за все то добро (а от нее можно было увидеть только добро, она не умела по-другому), что она нам подарила.
Она пыталась научить меня вязать. Все, что я освоила – лицевая и изнаночная петли. Она пускала меня за свою швейную машинку, старый Зингер (но не с педалью, а ручную), позволяла что-то там пытаться шить. Мне порой казалось, что в этой машинке - сама она, какая-то часть ее души, столько в ее жизни было отдано швейному делу. Подпол был для меня местом загадки, я рвалась туда попасть невероятно, но она сама всегда туда спускалась за картошкой или очередной баночкой вкусной закрутки. И как ликовало у меня все внутри, когда мне было позволено туда спуститься, чтобы очистить картошку от ростков (дело было то ли зимой, то ли весной). У нее был самый вкусный квас, приготовленный из магазинного сусла. Разлитый по бутылкам он охлаждался (нет, не в холодильнике, а) в сарае. И был в меру прохладным и невероятно вкусным! Много раз читала про бутерброды из детства из белого хлеба и сливочного масла, посыпанных сахаром. У нас был свой фирменный «бутер»: белый хлеб, растительное (ароматное до невероятности, «живая семечка», другого тогда и не было) масло и сахар. А сколько заботы было в простой тертой морковке, перемешанной с сахаром и поставленной охлаждаться в холодильник. Мега-десерт от самых заботливых рук.
У нее была одна, старенькая яблонька. Но это были самые вкусные яблоки. По картинкам мне их напомнили яблоки сорта штрифель. Такие словно крапчатые. Нереально сочные и вкусные. Ощущение такое, что все, к чему она прикладывала свои трудолюбивые, заботливые руки, становилось самым-самым лучшим. Хотя что это я? Она много лет безуспешно пыталась вырастить капусту. Так ей и не поддалась эта упрямица. Но помню, с каким упорством каждый год она высаживала несколько всходов в надежде, что увидит упругие кочанчики, но…. И иногда эти скупые на проявления «телячьих нежностей» руки обнимали. И так было хорошо, тепло и спокойно в этих объятиях. А когда я стала старше, после школы приезжала во время институтских каникул, то уже могла говорить с ней о своих более взрослых переживаниях. Она никогда не ругала и не судила, ни по моему детству, ни позже.
Она была верующей, но никогда не насаждала свою веру. Даже идя в церковь, просто спрашивала, пойду ли я с ней. Она соблюдала посты (даже те ограничения по еде в среду и пятницу), но и в эти моменты все приготовленное ею было таким вкусным. И да, глядя на ее жизненный путь, мне кажется я не знала второго такого человека, который бы сумел так следовать заповедям. На моем веку – это единственный человек, которому могли бы позволить кинуть тот самый камень (помните: кто без греха, пусть кинет в меня камень?), но она бы ни за что так не поступила бы.
Если вдуматься, она была словно полноводная река, не бурная, спокойная, медленно протекающая по руслу жизни, сама дарующая всему вокруг жизнь, умиротворение…
А я… Увы, я была не самой благодарной внучкой. Со временем мои визиты стали реже и почти сошли на «нет». А ее силы и здоровье угасали (ей было сложно осознавать, что из той, «старой гвардии», оставалось все меньше и меньше родных и знакомых, она видела уход братьев и сестры). Да, мне стыдно, стыдно перед самой собой. И нет, я не прошу понимания или прощения, такому нет оправдания, мне жить с этим сожалением, окрашенным печальной грустью света от воспоминаний о ней и нашем совместном времени.
Ее, моей родной, не стало, когда я была в отпуске и меня не было в стране. Я даже не знала о произошедшем. С одной стороны, я не смогла оплакать, а может, и отгоревать эту утрату, но зато для меня она всегда словно живая, словно ждет, что я вот-вот приеду к ней в гости. И только проходя по улице, где когда-то был ее дом, и видя вместо него совсем другое строение, осознание того, что все осталось в далеком, счастливом детстве накрывает, как волна. И сколько бы я сейчас отдала, чтобы она сгоняла меня в магазин за хлебом (ох, как внутри все бунтовало: тебе надо срочно играть/гулять/резвиться, а тебя отправляют в магазин), а по пути домой отломить от того горчичного батона с желтоватым мякишем хрусткую горбушку и умять.
Я каждый год летом (это моя маленькая традиция) езжу одним днем в тот город, где она жила. Приезжаю рано утром и хожу весь день по когда-то родным местам. Наверное, это попытка вспомнить ту безмятежность детства, когда ты знаешь, что завтра будет новый солнечный день, а в терраске будет уютно шкворчать на керосинке картошка, которую будем заедать огурцами с огорода перед тем, как я побегу гулять. И да, сие невозвратно. Но я каждый раз шлю в никуда, в космос, во вселенную, в эфир свое СПАСИБО ей, моей бабушке.
Давайте говорить слова благодарности своим любимым здесь и сейчас. Ведь благодарность – сила, способная сворачивать горы. А я благодарна Вам, милый читатель, что были со мной до конца этой маленькой исповеди.
Данная статья является объектом интеллектуальных (авторских) прав в силу ст. 1255 Гражданского кодекса РФ и не может использоваться третьими лицами без указания ссылки на автора и источник заимствования.