Дима ехал к дяде Славе. Справа дорогу подпирали заросшие пихтами Золотые Шишки, слева она проваливалась в реку. Гибрид «Нивы» и «Шевроле» потряхивало, когда внедорожник попадал на ямы и колдобины в асфальте. Вернее, когда машина изредка выскакивала из ям и колдобин на остатки асфальта. Дима с тоской вспомнил оставшийся позади Белорецк – там дорога была куда пристойней.
В ухо Диме лез из приоткрытого окна апрельский ветер. Щекотал и кусался. Дима радовался: впереди у него было целых четыре выходных (два общих и два – честно заслуженные отгулы), свобода и главное – глухари.
Дядя Слава звонил в начале недели, сказал, что давно уж токуют, что еще немного – и об охоте можно будет забыть. А Диме хотелось именно услышать песню на току. Подобраться, вдыхая влажный от талого снега воздух, и…
Проехав поворот на турбазу, Дима свернул в деревню. После деревни он снова свернул – на грунтовку. Машина возмущенно выругалась, но уверенно проползла оставшийся путь до стоявшего на отшибе дома.
Дом дяди Славы стоял последним – сразу за ним начинались поля, а за полями поднимались отроги Уральского хребта, дотянувшегося своим старым, истрепавшимся за тысячелетия хвостом до степей Башкирии.
В советские времена дядя Слава был егерем и берег лес. Что, разумеется, не отменяло его главной страсти – промысловой охоты. В девяностые беречь стало нечего, и дядя Слава занимался чем попало – то пытался разводить кроликов и нутрий, то подавался в пасечники, а то и вовсе сидел на шее у мамы-пенсионерки. За время мытарств от него ушли две жены.
Но дядя Слава не расстроился. Девяностые кончились, и вновь расцвел туризм. Турбазы росли, как грибы, – и перешедшие в частные руки государственные, и новые, отстроенные с оглядкой на Европу. Дядя Слава, пользуясь своим знанием окрестностей, умением обращаться с лошадьми и веселым компанейским характером, живо нашел себя в качестве инструктора конных походов. Правда, постоянно на одном месте он усидеть не мог и менял базы каждый сезон.
Под конец, ближе к пенсии, он принял решение обзавестись постоянной службой и трудовой книжкой, для чего устроился сторожем на одну бывшую всесоюзную турбазу. И работал там до сих пор. Правда, сторожил он базу только зимой, а летом уходил домой и в свое удовольствие мотался по лесам, а то и снова подрабатывал инструктором.
В апреле туристов еще не было, а сторожить уже было нечего – на бывшую турбазу заселились жены и родственники высокопоставленных чиновников с прислугой и охраной – они проживали здесь каждый год с апреля по октябрь.
И дядя Слава, которому делать было нечего, а сидеть одному скучно, позвонил племяннику, чтобы выполнить свое давнее обещание – взять его на глухариную охоту.
Когда Дима заехал во двор, окруженный призрачным забором из жердей, чтобы посторонние коровы и лошади не забредали, и заглушил двигатель, то в наступившей тишине услышал, как повизгивает Альма – желтая лайка, главная компаньонка дядя Славы.
Сам хозяин вышел из дома с сигаретой в зубах. Дима выбрался из машины, вдохнул и посмотрел на вершины гор – с некоторых снег уже сошел, на других еще держался. Особенно много его было на встающей вдали Яман-Тау, «плохой горе», высшей точке Южного Урала.
– Здорово, заходи, – приветствовал племянника дядя Слава и закашлялся. Дима поежился от свежего ветра и засмеялся. Альма приплясывала вокруг него и тоже умильно улыбалась – Дима никогда не забывал привозить ей еды. И вообще, кормил намного лучше, чем хозяин, который питание собаки считал делом пустяшным и необязательным – сама, мол, прокормится.
Уральские горы стары, они – складки, образовавшиеся, когда при сотворении мира небо отделяли от земли. В них нет торжественной гордыни снежных пиков Кавказа. Уральские горы суровы. В них нет солнечного опьянения и морского привкуса гор Крыма. Уральские горы насторожены и аскетичны – в них нет экзотической, показной сказочности Карпат. Точно цепь верблюжьих горбов Земли, где накоплены запасы минералов и драгоценных камней, расползлись они по великой степи. Опушились лесами, укрылись туманами и дождями. Давно дремлют они на могучей груди своей матери-земли, врастают в нее, уходят вслед исчезнувшим народам и материкам.
– Как там цивилизация? – хрипло спросил дядя Слава, прихлебывая чай.
– Развивается по плану, – сообщил Дима. – Выборы прошли успешно, открыли новый супермаркет, а мама пенсию оформила. Теперь бесплатно на автобусе ездит.
– Растолстеет, – заметил дядя Слава. – Обленится пешком ходить – все будет на автобусе кататься.
Дима рассмеялся.
– А где лошади?
– Гуляют, – буркнул дядя Слава. – Вечером явятся. Жратвы мало им пока, приходят сено клянчить.
– А оно осталось у тебя? – удивился Дима.
– Да есть маленько, – почесал щетинистый подбородок дядя Слава. – Я им порции урезал, так что дотянули.
Потом долго пили чай с мороженой клюквой, медом и домашней конской колбасой и собирались на охоту. Дядя Слава достал ружье и объяснял племяннику что к чему, хотя Дима стрелять умел со школьных лет и неизменно выбивал в тире призы, которые раздаривал знакомым симпатичным девушкам. Но исправное ружье было только одно, и брал его сам охотник.
– Завтра часов в шесть поднимемся, – подсчитывал дядя Слава. – Пока соберемся, пока до избушки доедем – обед. Обустроимся, поедим и спать. В три – подъем и в болото.
– А зачем в болото лезть? Может, лучше на дальние поляны поедем?
– Да ну, заезжали охотники знакомые, говорили, на полянах нет ничего, а на болоте у меня место одно есть, там точно будет, – штопая уздечку, отозвался дядя Слава. Сверху светила лампочка в маленьком желтом абажуре. Диме нравилось, что тут всегда так уютно, несмотря на ужасный бардак, грязь на полу и разбросанную по всему дому конскую амуницию.
За окном, где уже сгустилась синяя мгла, вдруг затопало, загремело и зафыркало.
– О, проститутки мои пришли, – оживился дядя Слава. Проститутками он называл двух своих кобыл за их частые бессовестные измены молодому жеребцу Степану. Когда-то давно купил себе дядя Слава кобылу Мальву. Рыжую, черногривую, в белых носках. Мальва оказалась с буденновской кровью – летала под седлом так, что дух захватывало. На рысях также была скора и вынослива. Да и характер имела боевой. При этом нрав у нее был спокойный, а соображала она иной раз получше хозяина. По горным дорогам скакала, как коза, а в санях шла ровно, ходко, без шараханья. Жеребят приносила здоровых, красивых – их охотно раскупали.
Дядя Слава нарадоваться на нее не мог. Однако, чтобы не тратить время на присмотр, он решил завести табун – оставил одну из дочек Мальвы, Лушу, и жеребчика Степку. Степка вырос в настоящего табунного жеребца с огромной головой, материнским ходом и боевым норовом – двух кобыл ему не хватало, и он все норовил пополнить гарем за счет окрестных кобыл.
Главное же – надежно оберегал своих дам, водил по полям и вовремя пригонял обратно домой. Но Мальва, у которой в глубине души осталось к нему легкое презрение, частенько норовила загулять на стороне.
Дядя Слава взял уздечку и вышел в весеннюю ночь. Дима выглянул из двери – густой ветер пах травой и землей. Дима поежился от ночной сырости и вдруг услышал глубокий сильный вдох по левую руку от себя. Ночь ожила, наполнилась плотью. Вокруг крыльца грузно перемещались, вздыхали, гулко фыркали, наступали в грязь.
Дядя Слава беззлобно ругался матом, ловил Мальву. Мальва увертывалась, не давалась, но хозяин ловко ухватил ее за морду, подвел к столбу, накинул недоуздок и привязал к забору. Потом так же поймал Степу, поставил рядом. Луша топталась у крыльца, доверчиво лезла дяде Славе под руки, но он отмахивался:
– И так никуда не денется от своих.
Дима вышел на улицу. Степан тревожно всхрапнул, Мальва прижала маленькие пушистые уши, шарахнулась в сторону. Одна Луша, унюхав хлеб, потянулась мягкими губами, фыркнула в ухо.
Дима раздал лошадям полбуханки подсушенного хлеба – привет от мамы, которая никогда не забывала передать им вкусности. Дядя Слава принес коням сена.
– Все, отбой, – сказал он. – А то завтра продрыхнем. – И первым завалился на нары – когда строил дом, поленился обустраивать путем: наскоро сколотил двухэтажные нары в единственной комнате, да так и жил с тех пор.
Проснулся Дима от глухих голосов. За окном сквозь хронический кашель курильщика гудел дядя Слава: «Бу-бу-бу», а отвечал ему резкий женский голос. Очень быстро и не очень ласково.
«Лена пришла», – догадался Дима, встал и вышел на улицу. Полная женщина в спортивном костюме, сердито хмурясь, выбирала у Мальвы репьи из хвоста. Кобыла терпела, переминаясь с ноги на ногу.
– Привет, – поздоровался Дима.
– Привет, – заулыбалась Лена.
Дядя Слава бросил сигарету и буркнул:
– Давай собираться, шесть уже, ехать давно пора.
Дима пошел умываться. Роман Лены и дяди Славы протекал уже полтора года. За это время они расходились дважды – из-за непостоянства бывшего егеря и из-за нетерпеливости Лены, которая надеялась стать его третьей женой. Надежды ее, однако, пока оставались далекими от реальности.
– Ленка на хозяйстве поживет, – сказал дядя Слава, заходя в дом. – Видишь ли, собаку ей жалко. Кормить будет. Ну, пускай кормит.
Они быстро собрали вьюки, сели на лошадей и поехали. Дядя Слава ехал на Степане, Дима – на Мальве. Вторая кобыла и собака остались дома, под опекой Лены, которая переносила нежность к хозяину на его животных.
Как только выехали в поля, дядя Слава оживился, сел в седле полубоком, чтобы видеть едущего сзади племянника, и принялся болтать – о своем богатом охотничьем опыте и не менее богатом опыте по части дам.
Дима пропускал все мимо ушей – его волновали горы, которые медленно вставали навстречу. Первыми встретили их Золотые Шишки – две слившиеся горы, крутые и невысокие. Солнце било в породу, застывшими слоями тянущуюся к небу. Словно гора долго, медленно наращивая пласты, ползла вверх – к теплу и простору. Красноватая порода сияла миллионами крохотных золотящихся искр – будто солнечный свет осел на ней, прилип к красному жесткому камню.
Охотники обогнули Шишки, и дорога повела их через долгие поля в лес. Мальва шла, четко ставя ногу в белом носочке на самое чистое и удобное местечко, Степан, наоборот, пер без разбору, спотыкался, за что хозяин ругал его на все корки.
Весна была всюду – лес кипел тайной, упругой жизнью. Короткий период первых послезимних восторгов природы. Все бежали, искали друг друга, деревья торопились с листьями, животные – с любовью, рябчики прыскали из-под копыт, свистели, а попавшиеся навстречу журавли танцевали на тонких ногах, широко разведя крылья. Вспугнутые, журавли затрубили, описали круг и вернулись танцевать на то же место.
Дима забыл про охоту. Его заворожило это лесное сумасшествие.
Не доезжая до болота, дядя Слава вдруг слез с жеребца, привязал его за уздечку к дереву и поманил за собой племянника.
Прокравшись по кустам, выглянули на поляну: шел великий бой тетеревов. Два черных краснобровых петуха в центре подскакивали по очереди вверх, налетали друг на друга. Вокруг топтались болельщики, сами рвавшиеся в бой. Журчащий гомон заглушал даже кашель дяди Славы.
Охотники минут пятнадцать следили за ристалищем, потом дядя Слава заявил, что нечего зря время терять, и увел упиравшегося племянника.
К полудню выехали к охотничьей избушке. Подъезжали мокрые – откуда-то собрались тучи, и зарядил дождь.
В избушке затопили печь, поели, согрелись. Дядя Слава щурился на окно.
– Не повезло тебе, племянник, чем-то ты лешему не понравился, – сказал он, почесывая подбородок. – В дождь петух плохо поет. Ну, посмотрим завтра.
Дима зевнул. Его уже ничего не волновало – завалился на нары и отключился.
Проснулся оттого, что дядя Слава встряхнул его за плечо.
– А? – Дима сел на нарах и стукнулся темечком.
– Бэ, – передразнил его дядя Слава, – три часа, вставай. Пошли скорей, а то все петухи разбегутся.
На улице висела хмарь. Сквозь нее темнел лес – призрачные туманы оплетались вокруг мокрых стволов. Дима шел за дядей Славой, ничего не видя в кромешной тьме. Чавкала грязь под ногами. Дима постоянно спотыкался о какие-то кочки и корни. Снова заморосило.
– Пришли, – тихо сказал дядя Слава.
Дима осмотрелся по сторонам – темнота и тени стволов.
– Вон, смотри, – пихнул его в плечо дядя Слава. Дима посмотрел – на верхушках деревьев чернели силуэты. Небо слегка посветлело, и темные большие птицы казались вырезанными из картона.
– Глухарки, – прошипел ему на ухо дядя Слава, – петухов зовут.
Силуэты птиц, словно по команде, разразились пронзительными стонами. Звук нарастал, перекатывался по кругу. Потом все стихло.
– Чего это они? – спросил Дима.
– Чего, чего…– шепотом ответил дядя Слава, – того самого. Этого… Хочется им, понимаешь. Вот и орут, зовут его.
– А он?
– А он в болоте где-то сидит. Слушает, – сплюнул дядя Слава.
Глухарки тем временем снова принялись за свое пение. Они так стонали, такая мольба слышалась в их хриплых голосах, что Дима не выдержал:
– Ну чего ж он?!
– Бережется, – объяснил дядя Слава. – Он же вот вылетит сейчас, сядет. И его всем сразу видно – и охотникам, и даже филин цапнуть может. Да кто угодно. Он же поет когда, ничего не слышит. Вот и выжидает. Погоди-ка! Слушай!
Где-то в глубине болота послышался далекий скрип. И сразу смолк.
– Слыхал? Вот он, – прошептал дядя Слава, и глаза его загорелись. – Вот он, петух-то.
Подождали еще немного. Через полчаса невидимый глухарь опять поскрипел, уже с другого конца болота, а потом замолк наглухо. Рассвело. Дима и дядя Слава сидели на кочке. Глухарки орали без умолку, несмотря на усилившийся дождь. А глухарь молчал.
– Говорю же, плохо в дождь играет, – закашлялся дядя Слава. – Все, обратно пойдем. Рассвело уже.
Дима пригорюнился. Посмотрел на верхушки сосен – последняя глухарка качалась на тонкой ветке, напрасно надеясь на ответную любовь.
– Ну пошли, – сказал Дима.
– Погоди, – дядя Слава не двинулся, – посмотри, красота-то какая…
Серый туман лежал на болоте. Серое небо светлело, уже отчетливо видны были деревья и кусты. Снова принялись посвистывать рябчики.
– Эх, – сказал дядя Слава. Мокрые усы его виднелись из-под капюшона старой охотничьей куртки. – Хорошо-то как! И люблю ж я эти места! И охоту. Все бы бросил и обратно в егеря пошел…
Дима зевнул в ответ. Сон навалился страшной тяжестью. Дима плелся за дядей и думал об одном – как тот может так быстро скакать по кочкам и вообще ориентироваться в сером мокром лесу.
Весь день отсыпались. Вечером Дима гулял вокруг избушки – рубил сушняк и думал о том, что никогда не смог бы жить в лесу. Не потому, что боялся зверей или потусторонних сил, а потому, что ему было бы не с кем разговаривать. Тогда, думал Дима, пришлось бы начать разговаривать самому с собой, что ведет к сумасшествию.
Вот, например, горы вокруг были так ненавязчиво, но пронзительно красивы, от леса веяло такой неодолимой весной, что Диме в голову лезли целые стада мыслей, и все их хотелось высказать. Что Дима и делал – обменивался несколькими фразами с дядей.
А вот если один, думал Дима, когда стоял на берегу узкой темной реки и смотрел, как она пробирается сквозь ветки и корни. И Тани нет. Вспоминал Дима, как она ела мороженое и уронила его на асфальт. И растерянное выражение милого лица, и круглые глаза, в которых отражалось небо, и липкую белую лужу на сером пыльном асфальте.
В лесу все было иначе – гораздо лучше. И Дима думал, что жил бы здесь с Таней или, например, с Гулей, но разве они согласятся? Никаких магазинов, только глухари, журавли и рябчики. Гуля станет ругаться матом, огрубеет – как Наталья из поселка. От нее будет пахнуть навозом и молоком. Разве согласится Гуля, которая плачет, если пропускает сеанс в кинотеатре, – каждые выходные премьера нового фильма.
Но ведь меня-то, думал Дима, тянет и к Тане, и к Гуле, и к глухарям, и к журавлям, и еще непонятно куда. То ли в Москву, то ли в Австралию.
Смотрел Дима на дядю Славу – как тот лазил по сырам кустам, матюгался на лошадей и переставлял их подальше от избушки, к траве, – и думал: я бы так не смог, наверное.
Что-то порвалось в нас, думал Дима, вернувшись в избушку и подкидывая дрова в печурку. Что-то мы забыли, потому что сами захотели. А оно не хочет, чтобы его забывали, – и вот я сижу в лесу и ищу глухаря.
А глухарь сидит где-то в мокром болоте, и для него ничего не изменилось. Его все так же ищут, как и сто лет назад, когда Тургенев с ружьем по лесам гулял, – думал Дима, заваривая чай и слушая, как дохает дядя Слава.
В три часа ночи они вышли из избушки. Опять шел дождь. Опять была чавкающая темнота, кусты, холодные кочки и стонущие глухарки на фоне темно-серого неба. Все было так же, только глухаря не было. На этот раз он даже голоса не подал.
– У меня остается одна ночь, – сказал Дима, когда они вернулись в избушку. Он не мог передать того, что чувствовал, но что-то в нем открылось. Что-то такое, отчего вдруг все деревья в лесу словно встали на места.
– Поедем на Дальние поляны, – сказал он.
– Да охотники… – начал дядя Слава.
– Поедем, – сказал Дима. – Утром выедем. К вечеру там будем. Как раз.
И утром они поехали на Дальние поляны.
Дима качался в седле – впереди белобрысый хвост Степана и седой затылок дяди Славы. А вокруг – небеса с облаками и горы. И солнце. Дима щурился и смотрел. Зачем мне глухари, думал он, – ехал бы вот так и ехал. Но в висках уже стучала настойчиво острая и жесткая мысль. И Дима знал, что не будет ему ни сна, ни покоя. Тонкая стальная леска обвилась вокруг его сердца и тащила его в леса – так, словно на том конце привязан был к ней глухарь, который чувствовал уже приближающуюся неотвратимость и прятался обреченно, скрывался, но все уже было ясно и ему, и Диме.
И когда в закатном красноватом свете они выехали из ельника на большую поляну, где на опушке прятался очередной охотничий домик, Дима вскинул голову и ахнул – с теплой золотой сосны шарахнулся огромный, отливающий синим, золотым и зеленым лесной петух и канул в черный, уже бессолнечный лес.
– Ты видел? – закричал Дима, вставая на стременах. – Вот он! Это он! Вот его мы убьем!
– Да ну? – сплюнул дядя Слава и зевнул. – Он уж небось до болота долетел. Ищи его… тут место не глухариное. Это так, случайно попался.
– Нет! – заупрямился Дима. – Я знаю, он будет ночью тут.
Дядя Слава усмехнулся в усы, но спорить не стал. Дима помогал ему разбирать вьюки, привязывать лошадей, ходил за водой, но в груди стучали маленькие железные молоточки. Вернее, один стучал в груди Димы, второй – глубоко в лесу. И Дима знал, что это колотится сердце невидимого краснобрового глухаря. Глухаря, который чувствует, что Дима придет к нему ночью.
В три часа утра Дима проснулся сам. Нетерпение жгло, и огонь этот испепелил сон. Дима растолкал храпящего егеря, сунул ноги в сапоги, натянул куртку и выскочил на улицу. В двух шагах от избушки стояли деревья, и туда, в черноту между ними, тянула Диму тонкая стальная нить.
Дядя Слава шел впереди, Дима за ним. Вдруг далеко-далеко во тьме Дима услышал тихий скрип. Даже не услышал – просто сердце вдруг заколотилось, и уши отозвались внутренней вибрацией.
– Стой! – зашипел Дима. Дядя шлепал впереди не оглядываясь. Дима прыжком догнал его и потянул за рукав.
– Стой! Слышишь?
Оба постояли, послушали – и Дима с бешено колотящимся от радости сердцем опять услышал.
– Чего? Нет ничего, – сказал дядя Слава.
– Иди за мной! – прошептал Дима и сам пошел вперед. Метров через двести услышали оба – глухарь пел. Скрипел, расходясь, стучал, щелкал.
– Поет! – обрадовался дядя Слава, – ну ты даешь, Димон, с тобой собаки не надо. Теперь тихо. А то спугнем.
Они крались вперед. Когда глухарь затихал, замирали в неудобных позах. Когда опять начинал скрипеть – быстро бежали. Наконец Дима, который опять был позади дяди, увидел – впереди, на пихте, до которой оставалось метров десять, на толстой верхней ветви сидел черный силуэт. Голова запрокинута к небу, резная борода и открытый клюв. И страстная, пронзительная песня.
А светало стремительно, и в любую секунду песня могла смолкнуть, а силуэт – с шумом шарахнуться в пихты.
Между тем дядя Слава продолжал красться. Дима оторопело увидел, как охотник подбежал под самую пихту, встав прямо под глухарем, выставил вперед ногу и замер, нацелившись бежать дальше.
«Куда это он?» – поразился Дима и вдруг все понял: не один лесной петух отличался самозабвенной глухотой. Когда песня пошла по нарастающей, Дима крикнул страшным шёпотом:
– Слава! Голову подними!
Тот обернулся:
– А?
Глухарь замолк. Дима таращил глаза, не смея шелохнуться, а дядя Слава хмурился – дескать, не понял. Глухарь опять залился, и Дима стал отчаянно тыкать рукой вверх, в отчетливо видного уже глухаря. Дядя Слава медленно задрал голову – и увидел. Лапы и хвост, из-под которого на него едва не упал «подарочек».
Глухарь затих. Оба так и стояли, видные уже отчетливо, в глупейшем положении. Но безжалостная весна завладела глухарем намертво – он поднял клюв в серое небо и заскрипел. А был он красив – с переливчатой вытянувшейся шеей, распахнутым пышным хвостом и сложенными мощными крыльями.
Песня шла вверх, и так же вверх неумолимо поднимались ружейные стволы. Сердце Димы плясало где-то в горле, голова закружилась – стволы стали вертикально, глухарь выкрикнул последнее коленце песни, и тут…
…Дима на секунду перестал слышать. Не было звука выстрела – просто пала тишина. На секунду. А потом глухарь сложил крылья и мешком свалился вниз, шурша ветками.
Оба охотника бросились к птице. Упали рядом. Дядя Слава гладил тускнеющие перья и возбужденно говорил:
– Уф! Ну вот и все, успели. Я уж думал, улетит. Хорош, а?
Дима молчал и тоже гладил мягкие теплые перья. И вдруг увидел, какой глухарь большой и красивый. И вдруг опять услышал песню. И ему хотелось обнять птицу, прижать к себе в восторге, целовать и гладить.
Но дядя Слава взял вялое тело и сунул в сумку. Диму накрыла пустота. Лес просыпался, но уже без глухаря. Все кончилось – стальная жесткая нить оборвалась с выстрелом. Вместе с песней.
А утро в лесу выдалось ясным. Ушли тучи, солнце плясало вместе с ветром на ветках сосен, заглядывало под тяжелые ветви пихт.
И журавли, крича, летели над лесом – к родному болоту. И разбегались переполненные ручьи, ломая последние ледяные корки, и таял снег в ельниках – прощальный привет сбежавшей зимы.
Дима разделся до футболки и плыл в седле мимо гор – назад, к уютному дому, где разбросана сбруя и где Лена давно уж приготовила обед.
Мальва шла ходко, сосредоточенно. Дима едва успевал ее придерживать – иначе она подалась бы в галоп и так и тащила бы его до самого дома.
Вот уж Золотые Шишки ушли за спину, и солнце передвинулось над просторами полей, откуда отступил лес, и вот уж бревенчатый мост через взбесившуюся реку остался позади, и вот уж пошла размытая дорога, где трое мужиков выталкивали застрявший джип и с завистью провожали глазами всадников, – а на горизонте показались силуэт Малиновой горы и дым из дома, где топится печка, готов обед и так хорошо.
Потом дядя Слава ощипывал глухаря, а Лена, подперев щеку рукой, слушала его рассказ. Платок она сняла, русые вьющиеся волосы легли на полные плечи. И Дима слушал, моргая сонными глазами на окно. Потом ели дичь – жестковатую, но удивительно вкусную, с незнакомым запахом.
А потом Дима вышел на улицу – под гаснущее небо. Один. Лошади уже ушли – только отпечатки копыт остались на просыпающейся, сырой еще земле.
И Дима пошел по этим отпечаткам – за забор, потом по полю, в сторону гор, пока не дошел до реки. Туман полз от воды, и слышались голоса журавлей – перекликались в танце, аукались. Пахло снегом, травой и деревом.
Дима стоял, смотрел, как над Малиновой гаснет закат, и думал, что вот там, в лесу, жил глухарь. А теперь его больше нет. И думал, что приедет еще – но уже с фотоаппаратом, а не ружьем. И вспомнил, как сказал про фотоаппарат, а дядя Слава поиграл бровями – не понимал он тонких чувств.
Дима стоял между рекой и лесом, нюхал воздух, в котором горы мешались с лесом, и небом, и весной, и знал, что никогда больше не убьет ни одного глухаря – да и вообще никакой птицы – ни весной, ни осенью, ни летом, ни зимой.
Автор: Анастасия Рогова
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.