На открытии Парижской олимпиады явлена Мария-Антуанетта Австрийская. О ней известно многое, в частности то достоинство с которым она приняла насильственную смерть. Известно, что не только смерть её трагична, но и вся расправа над её жизнью: То как забрали её сына; то как перед убиением толпа развлекалась, демонстрируя насаженные на пики части тела её подруги. И гильотина, и подготовка к ней молодой женщины, безотносительно её существования вне этой ситуации – ужасная трагедия, сердце, обернутое кромешной тьмой, может этого не заметить, но таких сердец я не встречал.
И вот на открытии олимпиады, спортивного праздника правильных наций, Мария Антуанетта, а значит и её трагедия явлена как бутафория, как забавный комический эпизод, анекдоты о животных реакциях поручика Ржевского где-то близко.
Причины, символы, послания, в этом действии не описываются одной мыслью, их есть там. Я обратил внимание на драматургический смысл этого действия.
В трагедии должен быть герой, трагедия трагедия главного, другие страдания – второстепенны, поэтому комичны, только оттеняют и подчеркивают главное действие. Чем сильнее катастрофа, тем комичнее должна выглядеть драма второго плана. Смерть Ленского не так трагична, как жизнь Онегина, например. Или как замечал Э. Хемингуэй смерть лошади в первом акте корриды де торос, не вызывала в нем сострадания (при известном пиетете Эрнесто перед лошадьми), потому что коррида – это, трагедия быка.
И вот на открытии Олимпиады трагедия Марии Антуанетты как бутафория, как фон для настоящей трагедии. Какой?
Может быть, глумление над «Тайной вечерей» Леонардо да Винчи, присутствовавшее в праздничной олимпийской церемонии?
Глумление над Христианством?
Выглядело это скорее отвратительно, чем как-либо ещё.
Может быть, главную трагедию Олимпиады авторы зарисовки о Марии Антонии Йозефы Иоганны Габсбург-Лотарингской оставили на потом.
