Девушка была смущена и очень деликатна. Она принесла пирог, собственноручно испеченный.
— Папа сказал, что в такие моменты важно... просто быть рядом. Если, конечно, мы не помешаем, — тихо сказала она Марине.
Марина, глядя на ее умные, добрые глаза, почувствовала, как в окаменевшем сердце шевельнулось что-то теплое и живое.
— Спасибо, Лиля. Вы не помешаете. Никогда. Заходите к нам с Семеном просто так… в любой день, в любой час… просто так.
Лилия стала часто бывать в доме. Она приносила ноты, рассказывала Семену о своем колледже искусств, о конкурсах. И вот однажды, застав их в гостиной за разговором, Марина услышала:
— Эта тема Бетховена, если ее взять как лейтмотив, а потом контрапунктом пустить современный ритм... — горячо говорила Лилия, ее глаза горели.
— Я как раз делал аранжировку для скрипки и электроники, — оживленно откликнулся Семен, и в его голосе Марина не слышала привычной апатии. — Мог бы попробовать совместить.
Молодые люди ушли в комнату Семена, и вскоре оттуда полилась странная, пронзительная музыка – классическая скрипка, сплетающаяся с голосом, похожим на чистый колокольчик, и причудливыми электронными звуками, затем звонкий смех Лилии, оживленный голос Семена…
Марина и Михаил Петрович, сидевшие на кухне, переглянулись.
— Давно я не слышал, чтобы она так горела, — тихо признался Михаил. — Лиля всегда была очень закрытой девочкой, не имела друзей. Искусство — ее единственный выход.
— А Семен... он будто проснулся, — прошептала Марина, — мой сын никогда…. — женщина замерла на полуслове, пораженная происходящими с сыном изменениями.
Тропинка между домами превратилась в протоптанную дорогу. Соседи стали одной компанией — Марина, Михаил, Семен и Лилия. Ужинали вместе, ездили на природу, обсуждали все на свете. И как-то само собой, незаметно для самих себя, Марина и Михаил из бывших врагов стали самыми близкими друзьями. Она могла пожаловаться Михаилу на усталость от бизнеса и просто помолчать о главной боли. А Марина для него — живым доказательством, что можно не сломаться, можно оставаться живой.
А потом пришло время, и дети сами все расставили по местам. Однажды Семен, краснея, но с твердостью в голосе, сказал за ужином:
— Мама, Михаил Петрович. Мы с Лилией... мы встречаемся. Это серьезно.
Михаил Петрович отложил вилку, посмотрел на дочь. Та кивнула, ее рука лежала поверх руки Семена.
— Я знаю, — сказал Михаил спокойно. — Я уже давно все вижу. Главное, чтобы вы были счастливы.
— А вы не против? — спросила Лилия, и в ее глазах читалась мольба.
— Как я могу быть против счастья своей девочки? — Он улыбнулся, и это была редкая, по-настоящему теплая улыбка. — Да и Семена я уже как своего воспринимаю.
— А я не то, чтобы не против, — задумчиво произнесла Марина и тут же оживилась, — я очень рада! Счастлива, что вы счастливы, дети, – женщина украдкой смахнула слезу и послала им воздушный поцелуй.
А вскоре Лилия и Семен поженились. Подготовка к свадьбе кипела, наполняя дом Глебовых непривычным, радостным хаосом. Казалось, сама стены, помнившие годы молчаливой напряженности, теперь впитывали смех, суету и счастливое волнение. Марина, отложив в сторону все деловые заботы, с головой окунулась в приятные хлопоты. Она ловила себя на том, что улыбается без причины, глядя на перемигивающихся Семена и Лилию. Это было счастье — простое, ясное, заслуженное, казалось, после всех испытаний.
Утро свадебного дня началось в доме Ильинских. В светлой комнате Лилии собрались женщины. Воздух был густ от аромата лака для волос, духов и свежего белья. Марина, как самая близкая, помогала невесте облачиться в свадебное платье — настоящее произведение искусства из парчи и кружева, которое они выбирали вместе.
— Поправьте здесь, мама, — автоматически сказала Лилия, вертясь перед зеркалом, и тут же смутилась, бросив на Марину быстрый, извиняющийся взгляд. — Ой, я… Марина Николаевна, простите…
— Ничего не простите, — мягко прервала ее Марина, поправляя складку на плече. — Для меня это самый дорогой комплимент.
Когда последняя крошечная пуговица была застегнута, а фата легла на темные волосы невесты прозрачным облаком, все замерли. Лилия в отражении зеркала казалась неземным, хрупким и невероятно сильным существом одновременно. В ее глазах горели и любовь, и решимость, и какая-то глубокая, тихая радость.
— Ну что, красавица, готова покорять мир? — спросила одна из подружек.
— Не мир, — улыбнулась Лилия, ловя в зеркале взгляд Марины. — А одного единственного человека. И, кажется, я уже покорила.
Марина не могла отвести глаз. Глядя на это сияющее, чистое лицо, в самое сердце ударила острая, знакомая боль. Мысль пришла неотступно, как холодный ветер: «А та девочка… той сейчас тоже должно быть столько же лет, как нашей Лилечке. Где она? Стоит ли сейчас перед зеркалом в каком-то чужом доме, примеряя свое платье? Или ее судьба сложилась иначе… гораздо, гораздо хуже?»
Она отвернулась, делая вид, что ищет что-то на столике, и резким движением смахнула предательскую слезу. Но Лилия, с ее чуткостью, сразу заметила.
— Марина Николаевна? Что-то не так? Вы плачете?
— Да нет же, солнышко, совсем нет, — заторопилась Марина. — Просто… соринка какая-то. Или от этих духов. Не обращай внимания.
— Не верю, — тихо, но настойчиво сказала Лилия, поворачиваясь и беря ее руки в свои. — В такой день… Вы не должны грустить. Никак. Смотрите на меня. Все хорошо. Все будет замечательно.
Марина посмотрела в эти ясные, полные участия глаза, и чувство вины нахлынуло с такой силой, что едва не сбило с ног. Она обняла девушку, крепко, как родную дочь, которую чуть не потеряла навсегда.
— Прости меня, глупые мысли лезут в голову. Ты права. Все прекрасно. Ты — наше счастье.
Чтобы перебить тяжелое настроение и заглушить голос совести, она вспомнила о подарке.
— А у меня для тебя есть кое-что особенное.
Она взяла со стола большую бархатную шкатулку и открыла ее. На черном шелке сверкали изящные бриллиантовые серьги-подвески и тяжелое, искусной работы колье с сапфирами, точно под цвет ее глаз.
В комнате раздались восхищенные вздохи подружек. Лилия ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Марина Николаевна! Это… это же невероятно! Они потрясающие! Но это слишком дорогой подарок!
— Ничего не «слишком» для тебя, — мягко сказала Марина, вкладывая шкатулку ей в руки. — Носи на здоровье. Пусть украшают мою красавицу и напоминают о нашем с Семеном чувстве к тебе.
Лилия бережно взяла шкатулку, ее пальцы скользнули по холодным камням. На ее лице была искренняя благодарность и легкое, растерянное смущение.
— Спасибо вам. Огромное спасибо. Это… я даже не знаю, что сказать. Но… — она осторожно закрыла крышку и поставила шкатулку на туалетный столик. — Вы не обидитесь, если я сегодня надену не их?
— Конечно нет, — удивилась Марина. — А какие же?
— Бабушкины. Фамильные. Папа хранил их для меня.
Словно ледяная волна накатила на Марину с головы до ног. Внутри все сжалось, насторожилось, хотя разум еще отказывался понимать. Лилия подошла к старинному шифоньеру, открыла потайной ящичек ключиком на шее и вынула оттуда маленькую, потертую кожаную шкатулочку. Открыла ее.
На выцветшем бархате лежали две золотые серьги. В форме лилий. Из трех лепестков. С жемчужной сердцевиной. И на одной из них — на правой — Марина с первого взгляда, еще не веря глазам, увидела тот самый маленький, но отчетливый надлом на кончике лепестка.
Весь звук из комнаты ушел. Остался только оглушительный, нарастающий гул в висках. Комната поплыла, краски стали неестественно яркими и в то же время плоскими, как на дешевой открытке. Марина протянула руку, движение было медленным, будто сквозь густой сироп, и взяла правую серьгу из шкатулки. Пальцы узнали каждую граня, каждый изгиб, шероховатость скола.
— Можно… можно подержать? — ее собственный голос прозвучал чужим, из другого помещения.
— Конечно, — улыбнулась Лилия, все еще не замечая бури на лице Марины. — Они такие… изумительные, правда? Чувствуется история.
Марина поднесла серьгу к свету. Да. Тот самый скол. Бабушка Агафья уронила её, чистя печь. «Ничего, — говорила, — изъян придает характер. Как и у людей». Марина помнила, как светилось это золото в её седых волосах. Помнила, как вынимала эти серьги из кармана халата на автовокзале. Помнила, как они лежали в её ладони, а потом перешли в смуглую, потрескавшуюся руку цыганки.
— Откуда… — голос сорвался, горло перехватило. — Откуда они у тебя? Точнее, что папа рассказывал?
Мысли впивались в сознание, как раскалённая спица. Цыганка. Приют. Серьги в виде лилий. Девочка. Лилия. Головоломка, которую она пыталась собрать десять лет, сложилась в одно мгновение с такой чудовищной, невероятной, сокрушительной точностью.
«Господи, — пронеслось в ошарашенном мозгу. — Ты услышал. Ты дал ей счастливую долю. И привел прямо ко мне. В мой дом. К моему сыну».
Она не помнила, как досидела до конца, как улыбалась и кивала на слова восхищения подружек. Как вышла из комнаты, опираясь на стену. Вся свадьба — торжественная церемония в загсе, роскошный банкет в загородном клубе, первые танцы, слезы счастья — прошли для Марины как в густом, беспросветном тумане. Она улыбалась, поднимала бокал, целовала молодых, а сама видела только эти золотые лилии в ушах Лилии. И её глаза. Теперь уже не просто глаза любимой невестки, а глаза той самой девочки. Девочки, которую она бросила.
Марина держалась из последних сил, изображая усталую, но счастливую мать жениха. Когда гости стали разъезжаться, а молодые уехали в приготовленный для них номер, Марина, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног, нашла в толпе Михаила Петровича.
— Михаил… мне нужно… прилечь. Голова кружится невыносимо, — прошептала она, и её голос был едва слышен.
— Я отвезу тебя домой, — он сразу же взял её под руку, его взгляд стал пристальным, тревожным. — Ты выглядишь ужасно.
Дома она едва дошла до спальни. Ночь стала кошмаром наяву. Лихорадочный бред смешивал образы: автовокзальная толчея, глаза цыганки, теплый сверток на руках, золото в её ладони, и поверх всего — сияющее лицо Лилии в фате. Под утро у Марины поднялась высокая температура, началась сильная аритмия и подскочило давление. Домработница, испуганная её стонами, вызвала скорую.
Очнулась она в белой, пахнущей лекарствами больничной палате. Сознание возвращалось медленно, сквозь ватную пелену слабости. Первым делом она увидела у своего изголовья Михаила Петровича. Он сидел, склонившись, сцепив руки, лицо было серым от усталости. У окна, тесно прижавшись друг к другу, стояли Семен и Лилия. На Лилии, поверх больничного халата, были надеты те самые золотые серьги.
Увидев, что Марина открыла глаза, все трое встрепенулись.
— Мама! — шагнул к кровати Семен, его лицо было бледным от переживаний.
— Марина Николаевна, слава Богу, — прошептала Лилия, и в её глазах стояли слезы. — Мы так испугались…
Марина слабо пошевелила губами, пытаясь улыбнуться. Она сделала едва заметный знак рукой.
— Семен, Лиля… выйдите, пожалуйста. На минутку. Мне нужно… с Михаилом поговорить. Срочно. Наедине.
Молодые, удивленные и обеспокоенные, переглянулись, но послушались. Лилия на прощанье сжала её руку. Дверь закрылась. В палате повисла тяжелая, давящая тишина. Марина перевела взгляд на Михаила Петровича. Тот смотрел на неё, и в его глазах читалось не просто беспокойство, а какое-то глубинное, напряженное ожидание.
— Михаил, — начала Марина, и её голос, хриплый от слабости, звучал при этом невероятно твердо. — Ты должен мне всё рассказать. Всю правду. Про Лилию. Сейчас же. Не уходи от ответа.
— Марина, ты только что пришла в себя. Врачи сказали — сильнейший нервный срыв, гипертонический криз. Давай сначала…
— Нет! — её голос сорвался, она попыталась приподняться на локте. — Сейчас! Серьги, Михаил! Те самые золотые серьги! Откуда они у неё? Твоя версия, что Жанна, твоя жена, родила Лиллечку и умерла при родах — это неправда. Я знаю, что это неправда.
Михаил Петрович откинулся на спинку стула. Он долго смотрел на неё, и в его взгляде шла внутренняя борьба. Наконец, он тяжело вздохнул, словно снимая с плеч невидимый груз.
— Хорошо. Ладно. После всего… ты имеешь право знать. Особенно теперь. — Он понизил голос, хотя за дверью никого не было. — Лилия не моя родная дочь.
Марина не шелохнулась. Она только закрыла глаза на секунду, принимая этот удар, которого ждала.
— Жанна… моя жена… она умерла при родах. Наша дочь… тоже не выжила. Я остался совершенно один. Через полтора года адской пустоты я решился. Пошел в областной Дом малютки. Хотел взять совсем крошку, чтобы… чтобы забыть. Но увидел её. Ей было около трёх. Она сидела в уголке и не плакала. Просто смотрела большими, не по-детски серьезными глазами. И в этих глазах… была такая бездонная, тихая печаль, что у меня сердце перевернулось. Я понял — она моя.
Он замолчал, сглотнув ком в городе, потом продолжил, уже более ровно:
— Когда оформляли документы об усыновлении, заведующая, пожилая женщина, передала мне конверт. Сказала: «Это с ней пришло. От той, что принесла». В конверте лежали эти серьги и листок бумаги. На нем было коряво, карандашом написано: «Девочку звать Лиля. Серьги фамильные, бабушкины. Храните. По ним ее найдет та, что совершила ошибку». Больше ничего.
— Цыганка, — выдохнула Марина, и это было не вопрос, а утверждение.
Михаил резко взглянул на неё.
— Да. В карточке стояла пометка: «Доставлена в учреждение гражданкой цыганской национальности, личность не установлена». А откуда ты…?
Марина проигнорировала его вопрос, её мысли метались, сшивая прошлое и настоящее….
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.