«Капустин. А она Волкова. Значит, не сложилось у них», – быстро сообразила Оксана. Ей стало интересно узнать почему, но спросить она постеснялась.
Тётя Капа сама начала рассказывать.
– Пробивной парень был. Бывало, если что задумает, пока не сделает своего, не успокоится. И вот, не захотел он в деревне. «Поеду, – говорит, – в город. Устроюсь, а потом тебя заберу».
– Понятно, – вздохнула Оксана. Оказывается, всё до банального просто. Встретил другую. И всем сердцем пожалела тётю Капу, на долю которой выпало столько испытаний.
Тётя Капа продолжала рассказывать так спокойно и просто, как будто не о себе:
– А тут как раз Глаша умерла. Двое ребят у ней остались. Он приехал за мной, да как же я уеду? Единственных кровиночек своих сиротиночками оставлю? Не поехала.
– А отец был у них? – спросила Оксана.
Бабушка махнула рукой:
– Да какой там отец? Пил всю дорогу, гулял. В тюрьме помер.
– Сколько же лет вам тогда было?
– Двадцать второй год мне пошёл. Коле – шестой. Иринке – третий. Так и вырастила их, заместо своих, – помолчав немного, она добавила чуточку хвастливо: – Находились мне женихи, сватались, а я думаю: ведь совсем чужие им ребята мои. Вдруг обижать зачнут. Не пошла ни за кого. Так всю жизнь ради них и прожила. Когда Коля четыре класса закончил, думаю: ну, надо переезжать туда, где школа есть. В нашей-то деревне только четыре класса, а дальше за восемнадцать километров надо ездить, в антернате жить. Как же я их в антернат сдам? Вдруг обижать зачнут? А они и так уже судьбой обижены… – и вдруг спохватилась: – Погоди, что это я чайник-то не поставила?
– Не нужно, не беспокойтесь, – заотказывалась Оксана. Но старушка, похоже, не расслышала и, ловко подхватив тросточку, заковыляла ставить чайник, оставив гостью обдумывать услышанное и упорядочивать ошеломлённые мысли.
– И вы ни разу не пожалели о том, что… – Оксана замялась, подбирая правильные слова, – что посвятили свою жизнь племянникам?
Нужное фото уже было найдено, рассыпанные по столу снимки сложены обратно в пакет, чай вскипячён и налит в чайнушки с красными горошинами.
Тётя Капа ответила не сразу, словно раздумывала, говорить правду или утаить.
– Всяко бывало… – решилась наконец она. – Коля шабутной рос. В отца. То подерётся с кем, то ещё что натворит. После восьмого класса из школы уходить собрался. Ну ладно. Поступил в райцентре в ПТУ. Месяца два он проучился, приходит ко мне Татьяна Захарова, её Ванька с моим Колей вместе учиться уехал, и говорит: «Колька твой учёбу забросил, связался с плохой компанией, ночами гуляет, днём отсыпается. Деньги, что ты ему посылаешь, пропивает. У Ваньки моёго ещё месяц назад занял три рубля и до сих пор не отдал». Собралась я на следующий день, поехала домой его забирать. А он встал передо мной, глаза бешенные, – старушка вздохнула так глубоко, словно не воздуха хотела глотнуть, а сил для того, чтобы продолжить рассказ. – Кричит: «Никуда не поеду! Это моя жизнь! Не лезь! Ты вообще кто такая? Ты мне не мать! Да я спал и видел, как бы поскорее от тебя уехать, новую жизнь начать». Меня как будто по голове камнем стукнули. Стою, и язык отнялся. Постояла, постояла и на вокзал пошла. Вот тогда и пожалела. Не мать есть не мать. Подумала тогда, что надо было себе хоть одного своего родить… Чай-то уж, поди, остыл, давай горяченького подолью.
– Нет, нет, – замотала Оксана головой, страшно желая узнать продолжение, – я горячий не люблю. А где сейчас этот Коля?
– Щищас Коля в милиции работает, за Омском живёт, – тётя Капа махнула рукой в ту сторону, где, по её мнению, находился Омск, и продолжала: – Вот купила я билет, автобус подошёл, опять стою, думаю. Это как же я его щищас тут одного оставлю? У него же ума-то нет ещё! Да и у самой столько же. Он же со зла мне всё это наговорил. Вернулась. А он уже и сам переживает, сидит, глаза опустил. «Я тебе покажу – не мать! – говорю. – Мать я тебе! Собирайся! Рано ты новую жизнь начал. Вот в армии отслужишь, тогда и начинай».
Подперев ладонью подбородок, бабушка уставилась в окно невидящим взглядом. Оксана хотела сделать глоток чая, но передумала. Побоялась спугнуть её воспоминания, в которые она так пристально всматривалась.
Их спугнула рыжая кошка, неожиданно запрыгнувшая хозяйке на колени. Старушка столкнула её обратно на пол.
– Да он сызмальства такой был, – снова заговорила она о Коле, – ершистый. Никогда мамой меня не называл. Никак не называл, ни мамой, ни тётей. Да мне и не надо было. Я старалась, чтобы они свою родную мать не забыли. Часто им про неё говорила. И на родительский день каждый год на могилку к ней возила.
Кошка снова запрыгнула тёте Капе на колени. На этот раз старушка не прогнала её, провела дряблой рукой по мягкой рыжей спинке.