Большая комната, с побеленными стенами, с большим окном, без занавесок, выходившим на солнечную сторону тихой улицы моего детства. Табуретки повидали жизнь, их ножки стерлись, и одна их четырех была короче других. Под нее что-то подложили, ее время уже подходило. Табуретки многократно покрывали краской, когда-то белой, но с годами она стала трескаться и покрылась «морщинами». Таберутки повидали жизнь, когда-то на них сидела моя пробабушка, их часто и легко переносили по дому, с ними вешали белье на улице, деревянными прищепками крепили, чтоб не улетело.
Сейчас они подпирают гроб с ее телом.
У правой стены комнаты стоит старинный лакированный сервант. Стеклянные полочки, ящечки, дверки переливались от солнечных лучей. Я знаю, что в одном из ящиков лежит альбом со старыми черно-белыми фотографиями, хроника пробабушкиной жизни в карточках, то, что остается после нас как артифакт, что мы БЫЛИ.
ЖИЛИ.
Первые снимки детского своего возраста с открытым взглядом, черно-белые родители на фото в старинных одеждах, фотографии военных лет, того, кто не вернулся, а его ведь так ждали, свадебная одна с желтыми мятыми краями, на обороте потекли чернила с датой росписи, но ее и так помнишь, фотографии детей, в одинаковых вязанных костюмах, тоже черно-белых, смотришь на них - думаешь, вчто они не будет знать войну и точно вырастут людьми, фотографии родственников, многих не знаешь, многие уже ушли. Остальные страницы пусты, и его бы дозаполнить, ведь уже у внуков есть дети.
Но время пришло уходить.
За окном наверно было лето.
В комнате было тихо, сервант, гроб, две табуретки и я. Мне было четыре, когда впервые я оказалась так близко к смерти.
Взрослые привели меня в квартиру пробабушки и ушли на кухню, а я как обычно пошла в помнату пробабушки. Взрослые недооценивают детей, они думают, что дети несоображают, а дети только телом маленькие.
Я стояла у гроба, пробабушка была как живая. Она лежала в белом платочке, я такой раньше у нее не видела, помню что, она зачем то покрасила себе губы в синий цвет. Ее закрытые глаза и она оказывается так хорошо умеет задерживать дыхание.
Я одна в этой тихой белой солнечной комнате.
На стенах прыгают тени от зеленых листьев сирени, через форточку в комнату заходит такой свежий свежий запах травы и цветов. Особенно запах травы, сочной такой, пахнет ранним летом, когда зеленая жизнь только только началась.
Мне было четыре, но я четко осознавала, что в гробу лежит не моя пробабушка, а ее тело. Пробабушка теперь отдельно, а тело отдельно. Никто мне не внушил эту мысль, никто не говорил со мной, я просто сама знала, мое внутреннее понимание было таким.
Тело отдельно, сама суть человека- отдельно.
В то утро на улице было так тепло и свежо одновременно и форточка как раз была удачно открыта.
Я просто знала, что тело отдельно, а бабушка отдельно. Тогда я подумала, что наверно ей надоело быть в этой душной комнате, здесь было действительно скучно и всё так предсказуемо.
Сейчас уже можно ходить без палочки, ее тело больше не устает и не болит, понимать и улыбаться, что ничего не закончилось, что она продолжает БЫТЬ.
ЖИТЬ.
А я правильно тогда догадалась, для чего оставили форточку открытой, ведь она в то утро вылетела на свободу.