Дом её выглядел таким же опрятным, как и его хозяйка. Три маленьких, начисто вымытых окошка в белых резных наличниках дружелюбно и с уважением смотрели на прохожих. Внутри Оксане никогда ещё не приходилось бывать. Она постучала в дверь, прежде чем войти, немного всё-таки робея. Вдруг тёте Капе не понравится её визит?
Старушка мыла старую эмалированную кастрюлю с оббитыми ручками, постукивая ею о края железной раковины. Тросточка услужливо прислонилась к шкафчику рядом.
– Здравствуйте, Капитолина Алексеевна! – громко поздоровалась Оксана.
– Здравствуйте, – кивнула старушка, доброжелательно-вопросительным взглядом посмотрела нежданной гостье в лицо, но увидев, что та достаёт какую-то бумажку, как будто рассердилась:
– Налог что ли? Я на той неделе уплатила!
– Нет-нет! – поспешила успокоить её Оксана и, громко и чётко проговаривая каждое слово, стала объяснять: – Я принесла вам приглашение. В следующую пятницу наша почта будет отмечать юбилей – девяносто лет.
– Почта? – переспросила старушка и махнула рукой. – У-у-у! Да я там почти и не работала. Зачем меня-то?
– Ну как же, всё равно ведь работали, – Оксана протянула ей приглашение. – В пятницу, в три часа. Обязательно приходите.
Тётя Капа заулыбалась тонкими бесцветными старушечьими губами.
У Оксаны от этой улыбки вдруг защемило сердце. Какое-то внезапное умиление вызвала у неё эта бабушка. Так умиляются при виде маленьких детей, котят, щенят, а тут – старушка…
– Тётя Капа, у вас случайно нет фотографии тех лет, когда вы на почте работали? – Оксана приступила ко второму пункту своего визита.
Бабушка задумалась.
– Была кака-то. Ты присядь к столу. Я принесу щищас. Если не пропала, то найдём, – и через несколько минут, смахнув тряпочкой крошки со стола прямо на пол, бережно, как стеклянную вазу, положила перед гостьей прочный полиэтиленовый пакет с фотографиями.
– Поглядим щишас, – она взяла с подоконника футляр с очками (видимо, любила наблюдать за прохожими из окна) и непослушными от волнения руками стала надевать их. Одна дужка упрямо не хотела цепляться за ухо, угнездилась там только с четвёртой или пятой попытки.
– А сколько лет вы проработали на почте? – поинтересовалась Оксана и раскрыла блокнот, собираясь записать ценные сведения.
Старушка помолчала, высчитывая в уме, потом ответила:
– Два года, да ещё чуть-чуть. Это я в шесят первом сюда переехала и почтальонкой устроилась. А в шесят третьем в контору ушла. Не смогла почтальонкой. Ноги сильно болели. Мне же на лесозаготовке, девчонкой ещё была, здоровая лесина обе ноги перебила. Всю жизнь вот мучаюсь теперь: срослись, а болят, не перестают. Надо было операцию делать, да мама не повезла.
– Ой, надо же так, – искренне посочувствовала Оксана и посчитала своим долгом приободрить старушку: – Ну хорошо хоть на своих ногах, не в коляске.
– Слава Богу, – согласилась тётя Капа. – Восемьдесят первый год мне пошёл, дюжат ещё, – и высыпала из пакета кипу чёрно-белых снимков. – Вот, гляди.
– А в те годы, что на почте работали, может, случаи какие-нибудь интересные происходили, не помните? – Оксана продолжала между делом расспрашивать старушку, покручивая в пальцах авторучку.
Тётя Капа покачала головой:
– Да какие случаи? Работала и работала…
«Работала и работала», – зачем-то записала Оксана в блокнот. Интервью зашло в тупик. О чём еще можно было спрашивать, она не знала.
Старушка протянула ей старую жёлтую фотографию с обломанным уголком:
– Это я. Красива была, правда?
С фотографии смотрела девушка с толстой косой через плечо, в длинном платье и сапогах со стыдливо спрятанными за спиной руками. Снимок был на удивление чётким, личико девушки действительно было симпатичным. Впрочем, будь даже наоборот, она всё равно была бы прекрасна одной только своей нежной, прелестной юностью. Оксана залюбовалась снимком и вдруг до неё дошло, что эта бабушка с белой-белой шишечкой на голове, с тонкими бескровными губами и морщинистым лицом была когда-то молодой, резвой, кокетливой девчушкой. Она взрослела, совершала ошибки, радовалась, страдала, любила, переживала чудные сладкие мгновения счастья, была здорова и полна сил…
– А это я с сестрой Глашей, – тётя Капа подала Оксане следующую фотографию. – Она рано умерла. От воспаления лёгких.
На этом снимке на фоне высокого деревянного забора стояли две очень похожие девушки. Обе в платочках, завязанных под подбородком, и в фуфайках. Только одна чуть повыше другой.
– Ох, как я по ней тосковала! – вздохнула тётя Капа, и Оксане показалось, что её глаза за очками увлажнились. – Погодки мы с ней, вместе росли. А после войны от всей семьи вдвоём только остались… Отец и два брата, Федя и Митя, на войне погибли. Похоронки на них пришли. Ещё сестрёнка у нас была маленькая, Зоей звали, умерла. А маму кони затоптали. Испугались чего-то, понеслись, когда она через поле шла с сенокоса… – и вдруг смущённо сообщила, не подав, а легонько кинув следующее фото: – А это жених мой, Васька Капустин.
Васька Капустин, озорно сощурившись, поглядел на Оксану из-под козырька кепки.