Инициация — это резкое изменение человека. Изменение именно фундамента — подсознания. Изменение же всего блока поступков — естественное следствие.
Путей инициации всего два.
Первый. Если «исходный материал» — природный раб, эдакая «фигура бледная», то, наведя на «материал» глубокий транс (психоэнергетически, порой с помощью медикаментов, наркотиков, алкоголя), на его подсознание можно наложить порочную часть подсознания учителя-некрофила. «Некрофил» — это принципиально. Христа таким способом на подсознание не записать. Он — биофил.
Второй. У каждого человека благодаря наличию родовой памяти подсознание обширно, многослойно и практически не востребовано. Традиционные приёмы воспитания, в конечном счёте, ведут к первому пути инициации. А «Святослав» непременно пройдёт по второму — во всяком случае, так было со Сталиным и Святославом.
Инициация — пробуждение прежде спавших слоёв подсознания. При этом человек резко меняется, в частности, приобретает знание, являющееся плодом жизненного опыта его духовного «отца».
Инициация второго рода всегда протекает без участия другого человека.
Так произошла инициация Гитлера — об этом сразу после цитаты из «Инициации». Был не замечаемым никем свободным художником — вдруг стал вождём-освободителем.
Так же она прошла и у Сталина.
В сущности, тема инициации — центральная как в этой книге, так и в «Инициации» («Жрица или коби Древа»). Подходы, правда, разные.
Итак, в чём же заключается внешнее действие в «Инициации»? Капитан милиции Булатов, следователь убойного отдела центральной «конторы», ненамеренно, но в точном соответствии с замыслом убийцы, оказывается свидетелем обезглавливания актера, игравшего в булгаковском «Мастере...» первосвященника. Убили «первосвященника» во время сцены шабаша. Капитан Булатов ничего не видел, но всё слышал.
Под подозрением оказываются все: убийца устроил всё так ловко, что сам он затерялся среди массы подозреваемых. «Стрелочником» выбирают ночного сторожа-охранника по фамилии Тур, человека-для «сторожевой» деятельности несоразмерного — он физически крепок и интеллектуально развит.
«Жрица или коби Древа» — не просто притча.
«...Ларёк на Патриарших вкупе с Аннушкой всё таки великая притча. Каждому — своё. Кому-то неведомому — нарзан, повезло тебе — пиво, а остальным — абрикосовая, от которой тут же начинают икать.
А икота эта не простая.
С работы — на работу, с работы — на работу, Новый год. С работы — на работу, с работы — на работу, Новый год. С работы — на работу, с работы — на работу, Новый год.
И не успеешь оглянуться, как вот тебя уж и к турникету подвели.
Ничего в жизни не понял, не понял даже того, что не сам подошёл, а подвели — всё с улыбочками, с улыбочками, и на четвертинку — для конспирации — «на поправку» попросят.
Мало того, сам колесом катишься, так ещё какая то дура с Садовой о тебе уже «позаботилась». Бутылочку, понимаешь, заправленную растительным маслом — хрясь, о турникет.
А присмотришься, так увидишь: дура эта не с Садовой, а всю жизнь за тобой эту поллитровку таскала. Заблаговременно приготовила. Только в сумочке, как Аннушка прятала.
А так по молодости хотелось верить, что забота эта — любовь, ан, нет — подсолнечное масло.,.»
«...Но я постараюсь быть краток. Я не глуп и догадываюсь, что я — «стрелочник», и мне ничего с этим ничего не поделать. Я собираюсь не защищаться. Тут — другое. — Тур вздохнул и продолжил: — Скажите, сколько при желании можно приписать смыслов какому-нибудь краткому словосочетанию, которое выбито, скажем, на какой-нибудь пирамиде?
Стиль — «на века»?
— Ясно сколько. Много. Сколько угодно. К тому же у каждого века свой набор двусмысленных слов. А если прошли тысячи лет, то за это время число прочтений умножится.
— А если на бумаге? Современной?
— Меньше. Но тоже много. Зависит, к примеру, от интонации. А ещё от того, что там у читающего в кармане. Кукиш? Или только что полученная взятка? А может, он кого-то выгораживает? Чего он хочет добиться? Словом, много смыслов. Я понял, что вы хотите сказать.
— Как же тогда читать тексты? — невозмутимо продолжил Тур. — Невозможно же в поисках кукиша залезть в карман, который истлел десятки лет назад. А ведь иной раз так хочется книгу не прочесть, а понять.
«Может, он и не убивал, — подумал я, — но, всё равно, он каким-то образом вписан в структуру этого преступления. Но как? Неужели всё ради того только, чтобы отправить его лет на восемь на мороз? Проще было его самого замочить...»
А вслух сказал:
— С хорошими книгами дело другое. Если на книгу не пожалели сил и времени — то из контекста. Случайных слов в таких текстах нет. Начинаешь с поиска точки опоры. Выясняешь, что было сказано за минуту до того. Что было сделано за сутки как. И после того. Чего, наконец, добились в итоге — в масштабе жизни самого человека и его народа. Словом, провести работу идеального следователя.
Блин! Кто когда её проводил? Идеальную-то? Эх, душу бы заложил, лишь бы представилась такая возможность...
— Верно. Разбудить в себе идеального следователя... Хорошая у Вас, капитан, работа. Развивает. Даже заставляет — выйти из фантома. Многие бы с ответом не справились.
«О, боги, боги! — подумал я. — Как же легко прочитываются люди! «Многие бы с ответом бы не справились». Со сколькими он эту беседу проводил? Так, так, так... Во всяком случае не с одним? И всякий раз после трупа? К какому сюрпризу он меня готовит?»
И опять я судорожно оглянулся.
— Хорошо, — продолжил Тур. — Первое испытание на, так сказать, фантомность самого себя вы прошли. Правильно, для начала надо оценить обстановку. Обнаружить контекст. Теперь испытание второй ступени. Итак, что жена должна сделать, чтобы развести мужа на желание помыть посуду? Вводная такая: муж ленив, но её боится, как огня. Увидит её сведённые брови, аж бледнеет. В данный момент он сидит и смотрит на неё, улыбаясь.
Я тоже позволил себе улыбнуться. Дескать, шутить изволите?
— Нет, это не шутка, — одёрнул меня Тур. — Отсюда, как ни странно, всё и начинается. У клубка есть ниточка. Итак?..
— А то и сделать, — продолжая улыбаться, ответил я. — Такие понимают только приказ. Желательно краткий. В два слова: «Изволь мыть!» Прикрикнуть на него надо. Гаркнуть. А если она не прикрикнула, то «Изволь мыть!» уже не имеет прямого смысла. Это уже иносказание. Дескать, только скажи полслова, и я милостиво отпущу тебя во двор забивать козла. Супруги, обычно, давно сработавшиеся партнёры. Друг друга изучившие. Досконально, — я, разоблачая своё прошлое, тяжело вздохнул и подытожил: — Да и вообще, в общении интонации несут больший смысл, чем собственно слова.
Тур удовлетворённо кивнул. — Итак, в неком случае, обычно не первом, «Изволь мыть!» может означать «Иди гуляй!». Замечательно. Прекрасно. Можно идти дальше. А что надо сделать жене, чтобы муж, забивающий козла и соответственно, ориентирующийся на партнёров — а сиюминутное окружение, бывает, становится важней остального — вернулся бы домой? Немедленно? Все забойщики знают, что их жёны зооненавистницы, если, конечно, в это время не задирают ноги с соседом. И знают, что другие знают. Чтобы не потерять лицо, козлобойцы обречены свою независимость подчёркивать. Скажи им «Изволь мыть!» — в ответ будет «никогда!». Принципиально. Но способ вернуть благоверного известен. В чём он заключается?
— Нет ничего проще, — потёр я руки. — Жене самой идти не надо, а надо послать какого-нибудь «одуванчика». Тот пролепечет: «можешь сидеть хоть до темноты, милый». Подвох налицо. Приказ ясен. Но лицо сохранено и «милый», перетрусив, пулей летит мыть посуду.
— «Одуванчик»? — оживился Тур. — Великолепное слово. Запомню. Но и суть передана: о-ду-ван-чик.
— Суть чего?
— Технологии манипуляции.
Я, чуть помедлив, ответил:
— Если жена — лидер, «императрица», а муж — подобострастно улыбается, или на диване развалился, то цели достигает прямой приказ. А если муж ушёл в окружении чужих людей, где и окопался в полный профиль, ушёл в глухую оборону от прямых внушений, то цель достигается уже другим способом. Нужный текст — желаемому результату полная противоположность. Дескать, повелитель мой и благодетель, Муж, следующий после Бога. Да и исполнителя этих слов желательно подобрать — «одуванчика». Ребёнка, например.
— А в прежние времена? Скажем, семья властителя?
— А в прежние времена — прислугу. Лакея.
Раба.
Тур удовлетворённо откинулся на спинку стула.
— Великолепно. Судя по вашему знанию людей, вы должны быть следователем по особо важным. Словом, из лучших. Вот мы и добрались до порога, с которого, собственно, и начинается освоение пространства причин сегодняшнего убийства «первосвященника» . Думаю, вы уже синтуичили, что дело не в самом актёре?
— С этого места поподробнее, пожалуйста, — напряжённо сказал я...»
«...Вообще говоря, чтобы понять, что есть «Мастер...», надо кого-нибудь провести по переходам и тупикам этой странной конструкции. Но что-то в моей жизни пока не обнаруживались люди, которые бы попросили меня быть проводником.
— Ну и о чём же «Мастер...»? — спросил я.
— Евангелие читали? — спросил Тур.
Я читал.
И даже перечитывал.
Частями.
В сумме, думаю, раза три.
Но специалистом я себя, конечно, не считал.
— Скорее просматривал, — сказал я.
— А не обратили ли вы, капитан, внимание на одну странность? Помните, когда Христа, после того как Его избили в синедрионе и наглумились во дворе первосвященника Анны, привели утром в преторию?
Да, к Пилату. Что тогда выяснилось?
— Что?
— Выяснилось, что Пилат, главнокомандующий над римским гарнизоном, у которого в Иерусалиме каждый легионер на счету — весь гарнизон всего-то две сотни легионеров, да конных три десятка — ни сном не духом не ведал, что весь(!), весь подначальный ему в Иерусалиме гарнизон участвовал в аресте Христа?
— Не понял? — удивился я. — Участвовали в аресте? Легионеры, да, в оцеплении вокруг Голгофы во время казни были. Скорее всего, весь гарнизон. Но разве они ещё и участвовали в аресте?
— Да. В канонических Евангелиях в нескольких местах перечислены все участники ареста Христа. В Гефсиманию, как написано, пришли первосвященники иудейские, потом охрана Храма, понятно, из евреев с палками и, наконец, спира — что в переводе с греческого на латынь означает когорта, 200 легионеров. То есть весь гарнизон Иерусалима. Присутствие когорты при Аресте — деталь, которая раскрывает глаза на многое. Но церковники всех мастей почему-то эту деталь стараются замылить. Возьмите наш Синодальный перевод. Там слово спира переведено как «отряд воинов». А «отряд воинов» понятие растяжимое — то ли трое их было, то ли четверо, то ли целый десяток. Хуже того, в эпизоде с терновым венцом переводчиков благословили на «весь полк». Автоматически получается, что «отряд воинов» много меньше «всего полка». Но на самом деле это одно и то же — весь гарнизон. Но чтобы у добросовестного читателя не было повода усомниться, что отряд не был каким-нибудь сдвоенным караулом из четырёх человек, а именно полнокровной спирой, в Писании сообщается, что с легионерами при Аресте был вовсе не десяцкий, и даже не сотник, а именно тысяченачальник! То есть командир над всем гарнизоном. Заместитель верховного главнокомандующего Пилата.
Тур перевёл дыхание и продолжил:
— Что же получается? Пилат, высший командир, не в курсе, что на ночную операцию выходит весь гарнизон?
— Да-да, — решил показать свою эрудицию и я, — гарнизон стоял в претории, он же Иродов дворец, она же Антониева башня, она же резиденция Пилата с женой, она же казарма. Основные силы обороны вовсе не посты, а легионеры, которые располагались внутри Иродова дворца... Посты — глаза, а не мечи, поэтому...
— В армии служили? — перебил меня Тур.
— Ну... — неопределённо промычал я. — Но. я офицер запаса. Ну и милицейское звание, конечно.
— Можете ли вы себе представить, что командир какого-нибудь полка, ночевавший в расположении своей части, утром узнаёт, что кто-то, какой-нибудь майоришка, поверх его головы вывел полк, ну, если не на войну с соседним государством, то хотя бы, скажем, на оцепление где-нибудь в Москве? На Воробьёвых, скажем, горах. Повторяю вводную: командир полка ночевал на территории части.
В армии я служил, так скажем, условно — военные лагеря после университета. Но ситуация очевидна. Такие самостоятельные действия майора поверх головы начальника невозможны. Не могут быть, потому что не могут быть никогда.
— Итак, — веско подытожил Тур, — и тот тысяченачальник соблюдал субординацию, и ровным счётом ничем не отличался от нынешних майоров или, скажем, капитанов. То есть они всегда лишь выполняли распоряжения вышестоящего начальства. Следовательно, раз тысяченачальник вывел спиру в оцепление, то получил на то приказ. А приказать тысяченачальнику поверх головы Пилата мог только такой начальник, который был «круче» Пилата. Причём, получается, что этот начальник распорядился не ставить Пилата в известность, что ночью гарнизон выйдет на Арест. Иначе концы с концами в Евангелии не сходятся.
— Зачем надо было скрыть? То есть почему?
— Всё от особенности этого человека. Пилат — единственный человек, который защищал Христа, когда все были против Него. Несмотря на угрозы и давление первосвященника, которые легко могли фанатизировать еврейскую чернь, если не на победоносное восстание, то хотя бы на беспорядки. Можно нисколько не сомневаться, что, узнай Пилат о ночном Аресте, он бы уж смог изыскать способ сделать так, что или тысяченачальник, или Христос исчезли бы с поля зрения и от готовых на любое глумление легионеров, и от осатаневших первосвященников.
— Ну и как зовут этого начальника?
— Представьте такую картину, капитан. Иудея. Занюханная провинция. Всю её политическую ничтожность можно понять, размышляя над восстанием 70-го года, всего лишь сорок лет после Казни. Тогда все евреи поднялись на восстание против Рима, и даже захватили Иерусалим, который в тот период был, видимо, вообще без прикрытия легионеров. При взятии Иерусалима римлянами евреев перерезали больше миллиона. Так эта война даже не попала в перечень тридцати важнейших войн Рима за тот год. Иудея — ничто. Прах. Плюнуть и растереть. Что и говорить, в такие дыры высокие начальники если и приезжают, то об их приезде известно становится загодя. По меньшей мере, за год.
Так что же получается?
— Что?
— А то, что в день распятия Христа в Иерусалиме высокопоставленный начальник, — римский! — уже был. Он-то и мог распоряжаться поверх головы Пилата — и распоряжения его выполнялись беспрекословно.
— Я точно знаю, — сказал я, — что наместника в провинции Сирия, в которую тогда входила Иудея, не было. Он был назначен уже несколько лет, но у него что-то никак не получалось добраться до места службы. Он прожигал жизнь в Риме.
Тур отмахнулся от последних моих слов, как от назойливой мухи, и продолжил:
— Причём этот начальник каким-то образом получил возможность пристально наблюдать за Пилатом. Да ещё долгое время. Иными словами, мог предсказать его поведение в редчайших, если не сказать, коллекционных ситуациях — вроде ареста Бога и суда над Ним. Это ответ на вопрос: почему от Пилата скрыли участие легионеров в Аресте. Скрыть могли из опасения только одного: что Пилат произведёт какую-нибудь «партизанскую вылазку», чтобы Аресту помешать.
Излагал Тур логично.
Наверное, я даже рот открыл. Ещё бы! Расследование преступления, которое было совершено две тысячи лет назад! Две! Тысячи! Лет! Когда известны все последствия — в течение двух тысяч лет. Идеальное расследование! Расследование, переворачивающее с головы на ноги тысячелетние представления! Блин! Тура бы в наш отдел! О лучшем начальнике и мечтать невозможно.
— Я так никогда раньше не думал... — наконец, сказал я. — Имя этого начальника?
— Его имя есть в половине справочников, — Тур усмехнулся, — вернее, её. Оказывается, рукой Евсевия — а это церковный историк IV века — для нас сохранены сведения о том, кем была жена Понтия Пилата. Она — приготовьтесь, капитан! — была дочерью жены второго императора Рима небезызвестного Августа и внучкой жены первого императора — также небезызвестного Юлия Цезаря. Иными словами, супруга Пилата была потомственной императрицей! Настоящей великой императрицей! И была таковой, по меньшей мере, в третьем поколении! А поскольку, как «трещал» незабвенный Коровьев, он же Фагот, скорее всего, в десятках и сотнях. Может, у римлян, а может, и у других народов. Как там у вас, товарищ капитан, с незабвенным Фаготом?
«...— Ах, королева, — игриво трещал Коровьев, — вопросы крови — самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна. Я ничуть не погрешу, если, говоря об этом, упомяну о причудливо тасуемой колоде карт. Есть вещи, в которых совершенно недействительны ни сословные перегородки, ни даже границы между государствами. Намекну: одна из французских королев, жившая в шестнадцатом веке, надо полагать, очень изумилась бы, если бы кто-нибудь сказал ей, что ее прелестную прапрапраправнучку я по прошествии многих лет буду вести под руку в Москве по бальным залам. Но мы пришли!..»
— С Фаготом у меня всё в норме, — сказал я. — Так что же супруга Пилата? Умоляю, продолжайте!
— Естественно, напрашивается вопрос, а кто же при таком раскладе всё в претории решал? Реально? Всадник Понтий Пилат? «Всадник» — это что-то вроде нынешнего майора. Итак, майор, приученный годами службы к соблюдению субординации? Или всё решала потомственная во многих поколениях императрица? То есть та единственная, кто в Иудее владела самыми изощрёнными приёмами управления — скрытыми в том числе?
— Потомственная императрица... — естественно, выбрал я.
— Ну а если она отдавала приказ об Аресте, кто тогда истинный организатор убийства Христа?
Странное меня охватило состояние. Ум говорил одно, но нечто снаружи диктовало противоположное.
— По логике, конечно, она. Она-то она, но... Но ведь она же причислена к лику святых! Ведь жене Пилата все поклоняются как святой! Ведь в Евангелии о ней сказано, что она послала раба сказать: «Не делай тому Праведнику ничего, ибо мне приснилось...»
И тут я осёкся и не договорил. Так вот почему Тур, объясняя свое странное присутствие в театре, начал строить мироздание с такой притчи! Не супружеские его волновали отношения! Это чтобы я мог понять. Ай да притча! Жёны-манипуляторы, забивание козла и «одуванчики»!
Известные слова, которые жена Пилата приказала передать рабу-«одуванчику», направлены вовсе не в защиту Христа, как то принято считать!..»
«...Своей притчей о козле с «одуванчиком» Тур помогал мне понять, что кроме общепринятой плоскости мышления существует какая-то иная — совершенно отличная от той, на которой мыслят все эти «маргаритки»!
Тур явно уже не в первый раз рассказывал об истинных обстоятельствах убийства Христа. Не в первый раз — и заранее знал все возможные возражения... Тупой возразит и затем насмерть стоит, защищая свою тупость.
Стереть психологически достоверную картину, которую нарисовал Тур, можно было только одним способом: верностью внушению, что-де жена Пилата — признана святой обоснованно, а не так, как это часто бывает. (Впоследствии Тур мне сообщил день её почитания 27 октября — я не знал).
Признана она признана, но в мире дураков истину голосованием не доказать.
Я знал, на основании однобокого толкования какой фразы тысячелетиями делался вывод о том, что она святая.
«Жена его послала ему сказать: не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него» (Мф. 27:19).
Как будто Пилат согласился признать Христа виновным!
Всё наоборот! Пилат, так и не поддавшись нажиму Каиафы, отказался совершить мерзость, которую требовал от него первосвященник, вышел на судейское место и трижды провозгласил Христа Невиновным.
И уж, казалось бы, делу конец, но как раз в этот момент, «под занавес» вмешивается жена, потомственная императрица, великий специалист по скрытому управлению людьми.
И вот тут-то и происходит удивительное дело!
Пилат, прежде непоколебимый, своё многократно высказанное мнение о невиновности Христа меняет. Не то чтобы на противоположное, но, заговорив об амнистии, как бы на противоположное. И Христос оказывается осуждён.
Пилата «развели на лоха».
«Сделали».
Переиграли.
Профессионально.
Той же нитью профессионалов, которая «развела на лоха» все народы. Но взломать всё это можно. Всего-то навсего козлом с «одуванчиком». Это, конечно, при том, что есть, чем соображать...»
«...«Ай да святая!» И тут я помрачнел. Потому что немедленно напрашивалось логически связанное:
«Ай да почитающие её святой…»...»
«...— Не знал, — поморщился я. — Безобразие. Но то, что наши церковники — стадо баранов, я всегда догадывался.
— Не только наши. Есть ещё и их критики — скажем, исламские или иудейские, которых их иерархии содержат специально, чтобы они нашли какую-нибудь соринку в чужом глазу. Ну и что они нашли?
— Всё понятно, — сказал я. — Население. Любвеобильное к Истине.
— О котором предсказано, что перед Вторым Пришествием в лице всех народов оно поклонятся антихристу. Всех! Понимаете? Капитан, вы об этих предсказаниях слышали?
Я кивнул.
— А вы-никогда не задумывались, что «все» это не однородная масса? Кто далее других от Истины?
— Мессию распяли те, кто о Нём громче всех кричал, что любят Его — первосвященники и наша «святая». А в мире ничего не меняется.
— Вы, капитан, об этом тоже задумывались?
— Думать, — это слова проговаривать, а я... не проговаривал.
И подумал:
«Хоть одна ночь, да моя!»
— Так вот, открыв за спиной Понтия Пилата его «святую» жену-погонялу, обнаруживаешь на самом деле принцип. Принцип это то, что объединяет несколько ступеней. Если в этом направлении одолеть ещё хотя бы пару ступеней, то видеть начинаешь ещё отчётливей. Открывается — антихрист!
— В каком смысле?
— В самом непосредственном. В буквальном.
— А на предыдущей перед ним ступени. — Предтеча антихриста, естественно. Ему поклоняются в церквах каждый день. Всё логично: с первой ступени видно, что поклоняются не Истине, а с третьей, что эта «не Истина» — антихрист.
— Его имя? Год и место рождения? — Предтеча антихриста в Евангелии точно так же явен, как и жена Пилата. Как и жена Пилата он тоже причислен к лику святых. Что не удивительно. Иначе и быть не может. — Уклоняетесь от ответа, — совсем как на допросе подался вперёд я к ходившему передо мной Туру. Мне за спину, как я за его, Тур не заходил. —
Имя?
— Э, нет, — усмехнулся Тур.
Тур верну лея к своему стулу и сел. — Нет, — повторил Тур. — Есть вещи, которые на слух не воспринимаются. На слух, вскользь и тому подобное. Чушь, ложь — те да. А попытайся передать таким способом истину масштаба третьей ступени, никто не выдерживает. Вернее, не выдерживают в них те внушения, на которые этих людей насаживали на протяжении всей их жизни. Да что там — поколений! Нервный стресс, агрессия, а то и пена на губах, — Тур жестом передал истечение пены и продолжил:
— Проверено на опыте. Потом, подумав, может, и согласятся, но стресс дело разрушительное. Но путь наверх есть. Их даже два. Первый: самому догадаться, читая Евангелие. Но этот путь для многих перекрыт завалами прежде полученных внушений. Второй путь обходной — он же самый короткий. Человека надо сначала подготовить.
— Как? Посты, молитва? — Да, нет. Всё гораздо проще, привычней и приятней. Надо ослабить власть внушений. Один, из путей — настроить человека на строго логичное мышление. Это возможно при чтении трактата—чего так боится быдло. Хотя бы пару дней подготовки и... Иными словами, весть надо запрятать в достаточно толстую книгу — назовём её «фолиантом»...»
«...Иногда, в какие-то особо светлые моменты, мне кажется, что жизнь любого поколения — точно страница какой-то странной книги. Книги, написанной изначально, каждый лист которой вроде бы совершенно необыкновенен, зачитываешься, не оторваться...
Однако стоит тебе обучится тайному языку символов, как смысл всех этих комбинаций со всех страниц ужимается до надписи на титульном листе.
Что-то вроде: «Ночь, женщина, полнолуние, и, как брызги шампанского, — кровь из шейных артерий»...
Может быть, название короче, но я пока все ужасы своего жизненного опыта ещё больше ужать не смог.
Собственно, в том и мудрость, что сжимаешь книгу жизни и смерти до надписи на титульном листе.
Впрочем, возможно, это сжатие называется иначе — строительством мироздания. Храма. Кстати, pontifix — строитель пути, каменщик. Понтий — от этого слова производная? Это ещё кто от кого производная...
«Удачная ночь, — не смог я удержаться и потёр руки. — Когда ещё попадёшь на такой праздник мысли?
Что-то большегрузное громыхнуло рядом с театром, судя по тому, что ночь, это мог быть только мусоровоз.
Мусор? Гора мусора. Мусора...
И я очнулся.
Вернее, не я, а во мне подчинённый Квазимоды...»
«...И он принёс. К прочим тряпкам он умудрился присовокупить мятую тогу «Понтйя Пилата». Её он мне постелил поверх остального.
Более странного места для ночёвки мне выбирать ещё не приходилось. Крошечная площадка между лестницей и дверью.
Умещался я на этой площадке, разумеется, только наискосок. Словом, лёг я, завернувшись в тогу Понтия Пилата — дурдом почище, чем Бездомного, укола только не достаёт! — и закрыл глаза.
Но спать, как выяснилось, не хотелось. Напротив, вернулась та свежесть и ясность ума, которая бывала только в детстве в полуразрушенном храме без маковки.
И это ясное сознание жаждало понимания.
Понимание — это осмысление объёмных образов.
Образов же пришло сразу два.
...Мандельштамы с Бродскими, духарящиеся на «маяке», то есть на площади вокруг памятника Маяковскому...
...Гитлеровские садисты переходили на сторону американцев не просто так, а с видом херувимов...
...Илья Муромец, защитник земли русской, сносящий у церквей маковки. Почему-то одни только маковки...
Не знаю как кто, но я по жизни постоянно спотыкаюсь о несообразности. Все кругом кивают — а меня просто разрывает от ощущения лжи.
Разрывать разрывает, но доказать свою правоту я никогда не мог.
Даже в случае с Мандельштамами с Бродскими. Они, помнится, любили себя демонстрировать на «маяке» — так в их среде называли памятник русофобу Маяковскому на Садовом. Оно, конечно, наших детей заставляют заучивать, что эти господа — великие русские поэты. Но откройте словарь: «маяк» означает «обман, ложь, надувательство». Так что Маяковский нечто вроде Солженицына — каждый отрабатывает своих предков с неслучайными фамилиями. «Мак», источник дури — того же корня. Что не удивительно: в древних языках, в котором коренится и русский значимы были только согласные. Не случайно этих «Солженицыных» тешил алтарь «маяка». Как и все, древние языки они чувствовали, но с русским языком познакомиться не удосужились.
Но теперь, после «козла с одуванчиком», стала выстраиваться отчётливая система...
Кадры кинохроники конца Второй мировой: нацистские врачи в концлагерях проводят над пленными эксперименты по разным способам умерщвления — и снимают всё это на киноплёнку. Помните, эти русофобы, поместив в барокамеры наших пленных, откачивали оттуда воздух и выясняли, при каком давлении разрываются лёгкие. А через стекло барокамеры, между прочим, видно в обе стороны. Врачи эти своим жертвам смотрели в глаза. Других морозили в ледяной воде. А ещё проводили опыты по выяснению физиологических причин, по которым люди умирают при распятии на кресте. Верно, и Библию в руках при этом держали, сверяя происходящее с текстом. Сволочи, инквизиция, мразь.
От этих врачей ничем не отличались проектировщики ракетной техники — «Фау» и тому подобного. Подобное к подобному: после падения Гитлера вся команда объявила, что свои им теперь протестанты Америки.
Так вот, никогда не забуду, как один из этих уродов говорил в кинокамеру, что они теперь всей душой с народом, который не выпускает из рук Библии.
Духовная, дескать, родня.
И рожи такие херувимские-херувимские.
Типичные.
Махровые.
Не знаю откуда, но я уже тогда понимал, что массовое и одновременное покаяние случиться не может. Следовательно, на киноплёнке не ангелы — к ангелам, а скоты — к скотам!
Но это чувства, а как доказать это тем, кто лишь случайно попал под влияние беснующихся демократов?
Но теперь, когда выяснялась истинная полярность «Пилат - «императрица»», всё в эпизоде с гитлеровцами и на уровне логики совмещается с ощущением. Также всё осветилось и в случае с Ильёй Муромцем, защитником земли русской.
Ещё студентом, копаясь в развалах букинистов, я заметил, что во времена Сталина как никогда много выпускали сборников былин и русских народных преданий, сказок и тому подобного. А вот после его смерти былины исчезли. Упор стали делать на переводную западную литературу.
Так вот, листая одно пожелтевшее сталинское издание, я наткнулся на былину, смысл которой мне до сих пор не давался.
Времена «святого» Владимира, видимо, такого же святого, как и жена Пилата и предтеча антихриста. Подобное к подобному: Владимир вводит поклонение жене Пилата, антихристу и тому подобному. Русские сопротивляются, а украинцы под угрозой резни идут проявить свою покорность — в воды Днепра.
Так вот, защитник земли русской Илья Муромец, узнав о совершённом над украинцами «благодеянии», приезжает в Киев и не только набивает «святому» морду, но ещё и маковки с церквей сшибает.
Меня потрясла не разбитая морда святого, меня маковки поразили. Не знал я тогда ни смысла этого слова, ни того, что относили его русские ко всему идеологическому над ними акту — но поразили. Но интересно: Илья церкви не поджёг, двери туда не заколотил, твердокаменной кладкой не замуровал, завалы на месте храмов не устроил, но, наоборот, только снёс маковки.
Почему?
Почему?
Почему?
Былина не тайнопись. Всё ясно тому, кто внутри мироздания.
И я сейчас всё понял. Муровать входы — отсекать доступ к святому месту. Двери вышиб — их сразу назад поставили. А вот маковку восстановить — дело трудоёмкое. Так что пришёл достойный святого места, забрался наверх, доску через провал перекинул — и вот он уже в энергетическом конусе святого места.
Так что защитник земли русской Илья вёл себя весьма последовательно. Так, как и должен вести себя настоящий защитник Истины.
Носитель золотого копья Истины.
Здесь, у Запасного выхода, я понял, кажется, ещё и моих далёких предков.
Присоединявшиеся к живущим на Русском Севере уходили с юга с его имущественными распрями и нравственной грязью. Из-за скудности природы, чтобы выжить, они были вынуждены селиться, понятно, группами, но на большом друг от друга расстоянии.
Внутри селения-общины жить слаженно можно только по двум механизмам.
Первый — стайный, абсолютное подчинение, при однотипности элементов, единстве в том или ином виде порока.
Второй — примат разума. Следовательно, для того, чтобы в русском селении всё было в порядке, необходим хотя бы один Илья Муромец, жрец истины.
Земная кора неоднородна — в одном месте можно жути предаться, в другом — весело без причины, в третьем побаловаться тянет. Это все перечувствовали.
Соответственно в иных местах земля-матушка особенно просветляет разум. Редко, но такие места встречаются.
Судя по раскопкам, святые места обустраивали особенным образом — ни загородок, ни крыш, в центре — пусто. Не было в Северной Руси идолов.
Иными словами, у наших предков святость не в долблении лбом об пол, а в самостоятельности разума.
Храм — святилище мысли.
Для одного.
Любого желающего.
Ночь же расширяет границы.
Жильё же лепить начинали поодаль, что понятно.
Итак, в ком-то «поодаль» просыпается особая потребность в ясности мысли. Всякая потребность ищет реализации и развития. Пробуждённый, опасаясь быть осмеянным в самозванстве, тайком пробирался к источнику самого для себя ценного. А через годы или десятилетия он приходил на смену тому, ценнее кого в селенье быть не может.
Механизм прост и ясен — к сожалению, не только своим, но и врагам. Что надо сделать завистнику, чтобы подчинить чуждый ему северный народ?
Да, надо его одурачить.
Омаковить.
Маяков наставит — чтоб было видно издалека.
Приучить их кланяться.
Заставить забыть об истоках, глубинах и мысли. Убить ныне живущих носителей истины мало — пройдёт время и пробудится троюродный брат.
Надо уничтожить святые места этого народа. Украсть его невозможно, святое место — дар матушки земли, та тоже его получила.
Как ещё с ним справиться?
Срыть его невозможно. Засыпать — тоже. Придёт человек, взберётся на насыпанный холм — и вот она, желанная ясность мысли.
Оставалось только поставить на святом месте изощрённой формы затычку, чтобы к святому месту было не подобраться.
К форме затычки, кроме того, что это маяк, есть и иные требования.
Чтоб с боков было не подойти — стены с замками на дверях.
Но надо, чтобы и сверху затычки человеку было не удержаться. Чтобы забравшись, он непременно соскользнул. А это — вычурной формы крыша, сплошные крутые поверхности.
Такая вот маковка. Напрямую не пройдёшь, да и наверх не взберёшься, расшибиться можно.
Не один Илья Муромец сносил дурилки. Триста лет русские восставали с осквернителями святых мест и разума. Но предателей, как и летом 1941-го, было много, да завоеватели карательные дружины призывали — забылось, отвыкли. Забыли, что огораживают стены и маковки.
И стали верноподданно селиться вокруг.
Чёрное стали называть белым.
И затычки остались.
И так сотни лет. Только моему поколению да двум-трём предшествующим, первым из которых было булгаковское, повезло. Готов поспорить, что именно этому островку поколений и надлежит сказать то, что сказал бы Илья Муромец, если бы был человеком преимущественно слова, а не крепкой руки и несгибаемой воли...
Я лежал навзничь, завернувшись в тогу, и был счастлив как никогда в жизни...»
«...— Так что же Сталин? — настаивал я.
— Берусь доказать, что Сталин знал о невиновности Пилата, соответственно, и об «императрице». Как политик, он не мог говорить о своих убеждениях — вынужден был «делать имидж». Но, судя по поступкам, он чёрное с белым явно не путал. Видимо, знал и об антихристе тоже. Если он догадался о Пилате сам, то можно не сомневаться, что он добрался и до предтечи антихриста...»
«...А тогда, в театре, на сцене, под лучом софита я сидел, слушал и кивал. Сталин — Илья Муромец! Как же я раньше не догадался? Позор. А ещё следователь
— Понятно, — сказал я. — Стоит собраться с силами и заглянуть в лицо антихриста, то получаешь, наконец, истинную картину мироздания... И становишься успешен, как Сталин. Или Булгаков. А морю идиотов остаётся только послушно смотреть под хвост тому, кому не смеют заглянуть в лицо.
Тур улыбался.
— А вы что скажете? — спросил я. Я понимал, всему своё время. Сейчас, на исходе ночи, время запоминать...»
[A._Menyailov]_Stalin_prozrenie_volhva(BookSee.org).pdf
https://www.livejournal.com/post/?draft=https://57rif.livejournal.com/d224.html