Время шло гораздо быстрее, чем хотелось. Снег уже спрятал густой ковер мёртвых листьев, залепил окна так, что Нежина могла передвигаться по дому не таясь – сквозь снеговые ставни даже солнечный свет редко находил дорогу. Тяжело неся огромный живот, она ходила по дому, рассматривая, трогая и передвигая. Убаюканной мирным течением дней и ночей Нежине внезапно захотелось обустроить детскую: до этого времени она довольно равнодушно смотрела на старания стариков, теперь девушка постоянно шила крошечные рубашки, придумывала, чем можно заменить соску и даже сделала погремушку из банки, сухого горошка и разноцветных бумажек. Она тщательно вычистила чердак золой и прибрала всё, что могло представлять опасность для младенца. Но честно говоря, ей казалось, что чистота лишь подчеркивает бедность, тогда как въевшаяся грязь, подобно тому как тень ночи скрывает ветхость лиц, прячет нищету, смазывает её острые, выеденные нуждой скулы. Нежина вздыхала, но, скрепя сердце, радовалась и тому, что имеет.
Приближался конец декабря. Старик, кряхтя, принёс еловых веток, которые Эльза засунула в ведро и украсила шишками, завёрнутыми в фантики, кривоухими зайцами, собственноручно сшитыми из оставшихся в одиночестве носков и твердокаменными пряниками, которые отказывались клевать даже всеядные вороны. В доме воцарилась атмосфера праздника; каким-то непостижим образом нерождённое дитя стало центром для всего дома, ядром взаимной поддержки и утешения, наполняло затхлые комнаты едва слышной пульсацией, разгоняло старческую кровь. Казалось, дом вспомнил былые, давно минувшие дни. И хотя это и было так, призрачные тени мадам Гроак и Барыса Жола неощутимо витали в воздухе, заставляя часто плакать и без того щедрую на соль и воду Эльзу и мрачнеть молчаливого Ютэ. Однако Мондегрин больше не показывался. По слухам, он вовсю готовился к свадьбе, скупая в огромных количествах хороший виски для градоначальника и сливовую водку для многочисленной родни. Нежина тешила себя надеждой, что в предсвадебном угаре ищейка совершенно забыл о ней и об обитателях старого дома, но несчастный вид ставших дорогими её сердцу стариков красноречивее любых слов говорил, что это не так.
Живот к этому времени вырос до размеров огромного воздушного шара, только вверх он не стремился, зато весьма ощутимо тянул вниз. Тело не выдерживало нагрузки, поэтому большую часть времени Нежина спала или просто лежала, невидяще уставившись в потолок.
Но каждую пятницу, когда даже у ищеек наступало время отдыха, старик, кряхтя, вытаскивал на середину кухни старое корыто с заплатками из гремящей жести, подвешивал на железный прут в камине целое семейство разномастных чайников, и тётушка натирала спину беглянки жёсткой мочалкой из конского волоса, каждый раз причитая над выступавшими ребрами, перечёркнутыми шрамами от плети.
Эльза разводила густой щелок, чтобы промывать золотые кудри Нежины, заваривала мяту и крапиву – и шрамы светлели, но и Нежина, и Эльза знали, что насовсем они не исчезнут никогда. Единственным, до чего не могла добраться чистоплотная Эльза, было сердце девушки, которое саднило даже спустя столько времени после побега.
В один из таких зимних вечеров, когда старый год уже заносил ногу для шага в новый, а равномерно красный, слегка размытый морозом по контуру шар скатился за горизонт, и луна только что выставила свой серебряный серп над свернувшимся в сонной дрёме городом, в один из таких вечеров Эльза, распаренная и разгорячённая кухонными хлопотами обратила внимание на тёмные полосы на распухшем животе Нежины.
- Смотри-ка, - озадаченно сказала тетушка, опуская мочалку из водорослей, которые старик собрал на берегу, - вот и растяжки. Малыш решил, что домик для него уже тесноват.
Испытывая досаду, Нежина слишком резко поднялась из корыта, когда вдруг почувствовала, что вода льётся не только с её кожи, но и изнутри. Тотчас лёгкая, едва ощутимая волна боли пробежала от живота по позвоночнику.
- Что с тобой? – обеспокоенно поинтересовалась тетушка, когда Нежина машинально обняла живот, но не успела ответить, поскольку тело скрутила новая судорога, сильнее и продолжительнее первой.
- Тише, тише, дочка, - я здесь, - Эльза взволнованно протянула руку, помогая выбраться из ванны. - Давай-ка наденем ночную рубашку и приляжем. Юте! Где тебя носит, старый чёрт?
Ласковые руки тётушки нежно гладили девушку по голове. Выцветшие от времени глаза обеспокоенно бегали по её телу, по бугрящемуся животу. От подслеповатых глаз тётушки не могло укрыться то, как побелели губы Нежины, как она стискивала зубы на выдохе так, словно пыталась сдержать крик. Через час Эльза залезла ей под юбку, покачала головой, но не подала виду, что ей что-то не понравилось, и по-прежнему успокаивала Нежину, вытирала пот и давала прикусывать вишнёвую веточку, чтобы боль уходила в дерево, а не в тело.
Время тянулось бесконечно. Теперь живот Нежины разрывала тянущая боль, а крик не встречал преграды, звериным воплем вырывался наружу. Дрожь сотрясала её тело, пытаясь уберечь его от лишних страданий. Но вместо того чтобы развязать туго стянутый узел, боль завязывала его крепче, не давала желанного и закономерного облегчения.
- Не кричи, не кричи так, - уговаривала Нежину испуганная тётушка, тщетно пытаясь напоить её слабым маковым отваром.
Через пять часов Эльза после очередной экскурсии меж ног Нежины вышла за дверь чердака, где, как чувствовала, всё это время находился взволнованный Ютэ. Он мерил шагами узкое пространство коридора и что-то шептал побелевшими губами, явно оправдываясь за собственное бездействие. Сквозь собственные крики Нежина различала обрывки разговора:
- Это опасно! Ты думаешь, что мадам прекратила поиски? Насколько я знаю эту женщину, она не успокоится, пока не найдёт девочку, и уже неважно - живую или мёртвую!
По голосу тетушки было слышно, что та вот-вот расплачется.
- Скорее, мёртвую, причём в самом скором времени. Ты старый идиот, она не родит сама: ребёнок заблудился и не может найти выход! Нужна повитуха, акушерка или сам чёрт знает кто, но нужна помощь!
- Если о том, что она здесь, кто-то узнает, то и она, и мы обречены на гибель, ты это понимаешь?
Трухлявый пол тяжело заскрипел под шагами Ютэ, судорожно ходившего туда-сюда. Новая схватка заставила Нежину по-звериному зарычать. Море боли медленно накатывало очередную волну на свою жертву, стараясь захлестнуть с головой. Всё смешалось воедино в непонятный, лишённый смысла узор. Скудный свет свечи в неподвижном молчании чердака колебался, реагируя на малейшее движение воздуха. В самые тяжёлые моменты, среди наивысшего ужаса, наивысшей боли она сосредотачивалась на этом свете, тянулась к нему, но равнодушный огонь оставался по-прежнему только огнём.
Шаги смолкли и возобновились, но уже гораздо глуше, потом хлопнула входная дверь.
- Сейчас, дочка, сейчас.
Эльза опустилась на тяжело скрипнувшую кровать, чтобы вытереть пот со лба роженицы. Нежине показалось, что по лбу провели наждаком.
Где-то через полчаса шаги торопливо зашуршали по лестнице. Старик, тяжело дыша, поднялся на чердак. На немой вопрос Эльзы он сухо, скрывая волнение, проговорил:
- Сейчас придёт. Ей собраться надо.
Ещё через полчаса, когда ожидание стало невыносимым, и Нежина уже захлебывалась в океане боли, готовясь спуститься во тьму, дверь внизу снова гулко хлопнула, кого-то впуская. Ступеньки неторопливо заскрипели, и дверь чердака распахнулась. В тот же миг из тёмной пасти коридора вынырнули две фигуры.
- Здравствуй, дитя. Я войду? – не дожидаясь приглашения, мадам Гроак шагнула через порог, выступила, как тигр среди теней, пряча до поры до времени клыки и когти среди полосок тьмы и света. Нежина почувствовала, как ребёнок подался ей навстречу, и застонала от невыносимой боли. Старуха усмехнулась.
Изольда Гроак ничуть не изменилась. Всё та же прямая спина, всё тот же высокомерный взгляд. Однако в нём появилось что-то новое: жадность. Гроак пожирала взглядом ходивший ходуном живот Нежины. Чуть в стороне лениво облокотился о стену Барыс. Его щеку пересекал розовый кривой шрам – прощальный подарок медведицы.
Собравшиеся не сразу осмелились нарушить молчание, в которое их погрузила необычность происходящего, пока, небрежно толкнув плечом слегка пошатнувшегося Барыса, из тени торопливо не вышла маленькая хрупкая черноволосая женщина. Линзы в её очках могли поспорить размером с оконными стеклами. Ютэ, растерянно смотревший на неожиданных гостей, наконец пришел в себя. Дрожа от негодования, он гневно выкрикнул:
- Как ты могла, Скерда!
Ничего не говоря и ни на кого не смотря, маленькая женщина, исполненная сознанием важности и спешности своей миссии, принялась тщательно мыть руки. Старик выступил вперёд и повторил дрожащим от гнева голосом:
- Как ты могла? Ответь же мне, Скерда Нерд! Ты же собственными руками приняла это дитя, а теперь решила убить девочку? Даже котят топят, пока они не открыли глаз! Зачем же ты ждала так долго?
- Заткнись, - лениво бросил Барыс, с интересом разглядывая что-то между ног Нежины. – Я был прав, госпожа. Крыса всегда приведёт к своей норе.
Ютэ умоляюще протянул руки к Изольде Гроак.
- Мадам, она же ваша внучка!
Старуха едва повернула голову, наконец оторвавшись от созерцания пойманной добычи, и взглядом обдала старика леденящим холодом.
- Господин Плёс, я так понимаю? Весьма наслышана, а Вы, я так полагаю, довольно знаете обо мне или, напротив, не знаете ничего, раз считаете возможным в Вашем положении разговаривать со мной.
Ютэ сделал ещё шаг. Сквозь пелену боли Нежина видела, как дрожали его руки, а губы тряслись.
- От меня мало пользы, это правда, и я слишком много слышал, но прошу вас, пощадите девочку, и я все сделаю, всё, что бы вы ни пожелали!
Старуха презрительно посмотрела на Ютэ. Под могучим напором этой тёмной энергии он словно уменьшился в размерах и одряхлел, но упрямо сделал ещё шаг вперед.
- Ты совсем слаб разумом, если считаешь, что нужен хоть кому-нибудь и здесь, и где-либо и тем более можешь оказать услугу мне, Изольде Гроак. Да к тому же, разве ты, несчастный глупец, не знаешь, что старые раны плохо заживают? – старуха растянула губы в ледяном подобии улыбки, не отрывая взгляда от Ютэ и выводя на свет презрение, плохо скрытое за отчуждённостью. - Время уничтожить эту давнюю обиду, по недоразумению носящую кровь моего сына. И если не отступишь, то я прихвачу и твою голову, хоть и не вижу смысла в этом ничтожном трофее.
Гордый потомок северных морей выпрямился, осознав, что этой женщине недоступен ни язык любви, ни язык милосердия. Несмотря на то что холодное, тревожное предчувствие беды стиснуло его сердце, он, упрямо, шаг за шагом продвигаясь вперёд, заговорил на языке угрозы, который, к сожалению, понимают все без исключения:
- Люди получше тебя грозились это сделать. Забирай, если сумеешь снять. Но, - Ютэ протянул руку в миролюбивом порыве, впрочем, тут же бессильно её опустив, - подумай, остановись: на пепелищах такие старые деревья, как мы с тобой, расти не могут.
Старик сделал ещё шаг. Рядом с Барысом Ютэ выглядел жалко. Потрёпанный и неухоженный, он, тем не менее, упорно двигался к незваным гостям.
Мадам Гроак едва заметно качнула головой, и Барыс лениво поднял руку. В следующее мгновение после звонкой оплеухи старик лежал у угла шкафа, неловко изогнувшись. Из пробитой головы лаковой лужицей начала собираться кровь. Эльза, вскрикнув, кинулась к Ютэ.
- Убери её, мальчик, - губы Изольды Гроак едва шевелились, но слова звучали отчётливо. Барыс схватил Эльзу за волосы и вышвырнул за дверь.
- Эльза, помоги мне, - едва слышно простонал Юте и протянул руку к двери.
- Не зови напрасно, - холодно проговорила Гроак. - Твоя любезная не в силах помочь тебе. Она больше не в состоянии помочь и себе самой.
Неожиданно из-за шкафа выбрался облезлый Крысарик. Дрожа от страха и ярости, кот распустил тощий хвост и, утробно воя, на подгибающихся лапах пошёл прямо на Барыса. Мощным ударом ноги верный слуга своей госпожи отбросил зверька так, что тот ударился о стену и неподвижно застыл рядом со стариком.
- Я не шутки шутить пришёл, - раздражённо проговорил черноволосый красавец, брезгливо осматривая сапоги на предмет пятен.
Тем временем маленькая женщина быстро, но ласково ощупала уже ничего не понимающую Нежину, а потом бросила в пустоту:
- Она не родит сама. Нужно резать. Я всё сделаю, но вы обещали…
- Я всегда держу обещания, - холодно прервала её мадам. – Сейчас нельзя медлить: мальчик может погибнуть.
- Да, да, - заторопилась женщина. – Сейчас только приготовлю усыпляющее питьё, и начнём…
- Нет времени на глупости, - раздражённо бросила старуха. – Режь так.
Скерда Нерд на мгновение вскинула непонимающий взор быстрых чёрных глаз на мадам, впрочем, тут же опустила взгляд и, будто не веря своим ушам, переспросила:
- По живому?
Старуха нетерпеливо стукнула палкой:
- Какая разница? Всё равно эта девка доживает последнюю ночь на земле.
Женщина выронила травы из рук.
- Мадам Гроак?! Вы осознаёте, на что вы меня толкаете? Ведь это убийство!
Старуха раздвинула бледные тонкие губы в хищном оскале:
- Я осознаю, что твоя дочь, твоя милая, добрая девочка, так похожая на мать и почти такая же глупая, сейчас в Доме-Под-Горой, и есть все шансы, что она там и останется, если ты немедленно не начнёшь выполнять то, за чем тебя позвали. Ну же!
Женщина торопливо схватила острый длинный нож и нерешительно подошла к кровати.
- Ну же!
Старуха нетерпеливо подалась вперёд. Женщина занесла нож над беззащитной кожей живота. Ребенок, чувствуя опасность, забился сильнее.
- Я не могу, - женщина опустила нож и сделала шаг назад. – Я не могу, боль будет настолько невыносимой, что выйдет за пределы тела девочки.
- Чего эта девка вполне заслуживает, - раздражённо прервала Скерду старуха и перехватила нож из опустившейся руки. Она лишь слегка нахмурила брови, но глубокое разочарование отчётливо проявилось на её лице. - Слабость порочна, моё дорогое дитя, тебе ли это не знать. Ты упустила свой шанс.
Тонкое лезвие нежно коснулось кожи, рассекая её, обнажая то, что так долго зрело внутри, набирало силу и наливалось соками, выжимая их из материнского чрева и сейчас так расточительно расходуя драгоценную жидкость.
- Я всегда говорила, что мертвецы лучше всего хранят тайны, - удовлетворённо произнесла старуха, сильнее нажимая на лезвие. – Да и самую сильную боль можно уничтожить только более сильной болью.
Из горла Нежины вырвался настолько ужасный крик, что Скерда Нерд, потерявшая единственный шанс, следом за ним потеряла и сознание. И Нежина Куммершпик, бывшая воспитанница Дома-Под-Горой, угасающим разумом поняла, что не выдержит больше ни секунды: на глаза точно упала повязка, свет померк. Последним, что она слышала, был полный отчаяния крик Барыса:
-Что же делать, госпожа? Госпожа? Госпожа?!...