Все институтские годы я очень часто общалась с Бенитой (в миру – Татьяной) Большаковой, моей одноклассницей. Но для меня подруга была Бенитой, а я для неё – Луччо. Как-то это всё связано с Муссолини, однако спрашивать о причинах бесполезно, ибо склероз.
Бенита закончила медицинское училище и пошла работать старшей сестрой в детский сад. Там ее, как свежего человека, быстро припахали к общественной работе, выбрав комсоргом. Она сделала поначалу карьеру и стала освобожденным секретарем в 50-й больнице (в дальнейшем я буду именовать эту богадельню Полтинником).
Бенита много рассказывала о комсомольских нравах и порядках, а рассказчица она выдающаяся. К слову сказать, особого идеологического прессинга она не испытывала. То есть, как говорится, учили-то всех одинаково, но никто не заставлял быть первым учеником. Мы же фанатизмом никогда не страдали. Много я наслушалась про развеселые выездные учебы, на которых «от зари до зари, от темна до темна – то стаканы звенят, то идет семинар».
Однажды Бениту премировали поездкой за рубеж. Был выбор: в Венгрию, кажется, или в дружественную Корею. Бениту потянуло на экзотику, о чем она горько пожалела еще до отъезда. Страну-то она выбрала тропическую и была вынуждена сделать массу прививок и анализов. Особенно ей запомнился один, «анализ кала на г-но», в СЭС. Это сейчас его берут гуманно, стеклянной трубочкой прямо из задницы. А тогда над людьми издевались: заставляли выпить слабительного и дождаться результата, который надо было выложить на металлическую тарелочку.
Бенита довольно долго промаялась в СЭС, все-таки выдавила из себя что-то и понеслась по своим делам, по магазинам. И вот тут-то слабительное начало действовать. Застал беднягу пронесон у Новослободской, пришлось ей ловить такси, что в те благословенные годы было не так-то просто: такси были еще дешевые и редко оставались свободными.
События разворачивались следующим образом: как только вожделенный зеленый огонек сворачивал к Бените, она галопом уносилась в близлежащий общественный туалет. Прогалопировав туда-сюда энное число раз, Танька все-таки поймала машину до начала очередного приступа.
– Куда едем?
– На Коровинское... Э, нет! Давай к Тимирязевской академии!
Таксистов трудно удивить, он молча доставил зеленую Бениту к сортиру у Тимирязевки. Когда она покинула заведение, машина еще не отъехала.
– Ну, а теперь на Коровинское!
– А может, тебя сначала на Динамо забросить? Там тоже сортир есть.
– Да ладно, отсюда уже доеду.
Успела она впритык, пришлось нестись бегом на седьмой этаж, а дверь в квартиру она чуть не сорвала с петель.
Впечатлений от поездки в Корею у Таньки было море, а рассказывает она очень смешно. У них был экскурсовод из местных, по-русски говорил уморительно, в частности, слово «музей» у него звучало как «мудей».
– Ты знаешь, – говорила Бенита, – если просто «мудей», это еще ничего, но как сказанет «дом-мудей», так полный отпад! А это чудило обижается, что мы ржем над его речами. Представь себе целый дом мудей, впечатляет?
Великий Вождь, Солнце Нации и Гений Человечества, товарищ Ким Ир Сен понатыкал этих домов по свей стране, и наших костомольцев протащили по многим. Экзотики хватало: и в природе, и в кухне, и в быту. Пасли наших там серьезно, с обысками номеров и с жучками во всех углах. Привезла оттуда Бенита всякой дребедени, в частности, бутылку местной горилки со змеей внутри.
Вскоре Бенита рассталась с комсомольской работой, но осталась в Полтинике, сестрой в гинекологии. Пошли уже больничные байки, как веселые, так и страшные. Врачебный юмор вообще успешно соперничает с черным.
Летом после третьего курса мы с Бенитой поехали в деревню к ее бабке, под Углич. Этот московский десант там помнили долго, уж поверьте. До Углича тогда ходил ночной поезд, с самой посадки нам начала портить кровь пожилая тетка с тележкой. Тетенька постоянно ныла, что она инвалид, ей надо уступить нижнюю полку, надо помочь ей устроить под сиденьем ее драгоценную тележку, ей надо было все и сразу, а нам было можно только слушать ее нытье и быть послушными девочками. Достала она нас конкретно.
Приходил в Углич поезд очень рано утром, а проводница разбудила всех еще раньше, чтобы собрать белье. Очень мрачные, мы сидели и курили у туалета, ожидая, когда освободится. К тому же была опасность не успеть им воспользоваться, так как при подходе к городу нужник должны были закрыть. Увидев, что в нашу сторону ползет обожаемая инвалидка, мы ощетинились, будучи уверенными, что она начнет требовать пропустить ее вперед. Но бабушка только мирно, хриплым басом спросила:
– Девчонки, закурить нет?
Мы были в ауте.
От Углича надо было ехать автобусом, а потом несколько километров пешком. По счастью, у автобуса нас встретила предупрежденная бабка Кристя, на телеге. Прожили мы в деревне Яковлево (Яко-влево) три недели, и это было что-то!
Прямо за деревней текла себе в сторону Волги речка Корожечна, на которой мы проводили ленивые, жаркие дни. В полутора километрах было большое село Масальское с действующим клубом, где протекали бурные вечера и ночи.
У бабки Кристи одновременно с нами гостили другие внуки: пятнадцатилетний Генка и Наташка лет восьми. Генка незадолго до нашего приезда сломал руку, свалившись с мотоцикла, ходил в гипсе весь несчастный. А Наташка шпионила за нами и ябедничала бабке.
Люди там разговаривали матом, изредка вставляя печатные слова. В сочетании с местным акцентом это производило колоссальное впечатление. Первое время мы шарахались, потом привыкли. А к концу срока стали изъясняться на том же языке, что существенно повысило взаимопонимание.
Молодежь там, как ни странно, была, причем довольно много. Бенита делила свое внимание между бывшим кавалером Вовой Косаревым и свежим агрономом: мелким, ярко-рыжим и на мотоцикле. Мне достался некто Комаров из деревни за речкой, кто-то из местной интеллигенции. Фигурировал еще пастух Саня Смирнов, из остального общества больше никого не припомню.
Сельпо в Масальском было довольно скудное, если не считать спиртного, представленного даже слишком широко: ну кому там были нужны коньяк и шампанское? Когда закончились привезенные из Москвы деликатесы в виде селедки и колбасы, мы с Бенитой отправились в дальний магазин, за речку да за лес. Поход не остался незамеченным, и на обратном пути нас караулили вышеперечисленные ребятишки, устроив засаду у брода. Они справедливо рассудили, что вернемся мы не только с закуской. У них, конечно, тоже с собой было. И вот среди бела дня, на высоком бережку, на виду у двух деревень начался веселый пикник.
Пили из заднего подфарника агрономовского мотоцикла. Емкость эту, видимо, регулярно использовали в качестве посуды, так как она была гораздо чище остальных запчастей и подозрительно воняла огуречным лосьоном. Из закуски кроме хлеба-соли достойны упоминания зеленый лук и плавленые сырки.
Выпив и закусив, все полезли купаться, причем Комаров нырял прямо в валенках, меня же вообще столкнули в воду, в чем была. Говорят, я решила помыть голову, но так и осталась с выдавленным на макушку шампунем. А может, это Бенита была? В конце концов за нами явилась бабка с хворостиной, тут явно не обошлось без задрыги Наташки. Бениту бабка окончательно загнала спать, а я, переодевшись, еще сходила за огороды, где на лугу пасся стреноженный мерин. Хотела его покормить с рук, вернулась вся зеленая от травы и в серых лошадиных волосах.
Спали мы с Танькой и Генкой в «горнице» – просторном чулане за жилой избой. Туалет находился на скотном дворе, представлял он собою такой насест на высоком помосте. В любое время суток, стоило туда зайти и зажечь свет, начинал орать совершенно обалдевший от нас петух. Бабка же с Наташкой спали в избе, им было гораздо тяжелее: печь топилась ежедневно, в избе было жарко, да и мух полно. Перед уходом в клуб мы с Танькой повязывали головы ленточкой, брали длинные черные резинки и выходили на тропу войны против мух. Отстрелив по 300 штук, со спокойной совестью шли гулять.
Когда ночью возвращались, в сенях нас ждала крынка молока, хлеб с солью и крутые яйца, которые бабка калила в самоваре. Вставали соответственно ближе к обеду, пили чай с малиновым вареньем и огромными блинами из печи, утираясь одним на двоих длинным полотенцем.
В клубе крутили какие-то экзотические фильмы, индийские и арабские. А потом были танцы с неизменным мордобоем: народ был уверен, что клуб стоит посещать только после поллитры.
На пару дней съездили мы в Углич, к родителям Генки и Наташки. Их непросыхающего отца супруга нежно величала «опойком» и «наркотиком». Город мне очень понравился: тихий, зеленый, разноцветные церкви над Волгой...
Незадолго до нашего отъезда Комаров мой куда-то уехал. На меня обратил благосклонное внимание вечно пьяный Саня Смирнов: как-то вечером возле клуба сгреб меня в медвежьи объятия, полный решимости осчастливить поцелуем. Устные протесты Саня игнорировал, руки мои были блокированы, – пришлось заехать ему в нос головой. Оскорбленный ухажер объятия разжал и стал размахивать пудовыми кулаками. Координация у Сани была нарушена, так что задел он меня вскользь только один раз, а потом его скрутили и попридержали, дав нам смыться домой.
Саня велел мне передать, чтоб в клубе больше не показывалась, а то худо будет. Но мы все равно пошли на следующий день, так как дома делать было совершенно нечего.
На полпути между Яковлевым и Масальским дорогу пересекал ручей, поросший по берегам деревьями и буйными кустами. Когда мы с Танькой возвращались ночью из клуба, то, не доходя до ручья разделились: я спряталась в пшеничном поле, а Бенита пошла вперед посмотреть, нет ли там засады. Засада таки была, я довольно долго сидела в пшенице и слушала доносившиеся от ручья невнятные переговоры. Любовалась полной луной сквозь колосья и ощущала себя в тылу врага. Потом послышались шаги, и мимо меня метрах в двух протопал очень недовольный Саня, направляясь к реке. Через некоторое время я покинула свое укрытие, не дождавшись сигнала от Бениты, и короткими перебежками благополучно добралась до дома. Там выяснилось, что у Таньки не было возможности за мной вернуться: Саня поджидал нас у ручья не один. Бенита наплела им, что я, опасаясь расправы, пошла из клуба домой вдоль реки. Саня ринулся ловить меня там, а Таньке пришлось увлечь остальных в деревню. Последний вечер мы, решив больше не искать на свою задницу приключений, провели у бани, над речкой. Слушали лягушачий хор и любовались огромной белой луной.
Я вспоминала эти места, когда писала рассказ «Покров день».
