Историко-литературный музей Ф. И. Тютчева изучает многообразные связи поэта-дипломата, философа и общественного деятеля Тютчева с отечественными писателями и мыслителями XIX и XX веков. Разумеется, значение творческого наследия А. С. Пушкина, его влияние на мировоззрение Тютчева очень велико.
В главе «Тютчев и Пушкин»[1] В. В. Кожинов писал: «Не подлежит сомнению, что Тютчев очень рано и очень основательно воспринял пушкинскую поэзию. Об этом свидетельствуют… переписанные в 1820 году юным Тютчевым строфы пушкинской «Вольности», распространявшейся «нелегально» в списках, и, конечно, тютчевское стихотворение «К оде Пушкина на Вольность», сочиненное, по-видимому, тогда же:
Огнем свободы пламенея
И заглушая звук цепей,
Проснулся в мире дух Алцея -
И рабства пыль слетела в ней.
<…>
Счастлив, кто гласом твердым, смелым,
Забыв их сан, забыв их трон,
Вещать тиранам закоснелым
Святые истины рожден!
И ты великим сим уделом
О муз питомец, награжден!
М. П. Погодин, на три года старше Тютчева и на год раньше его поступивший в университет, вспоминал о беседах с приятелем [Тютчевым] «о молодом Пушкине, об оде «Вольность», о свободном благородном духе мыслей, появляющемся у нас с некоторого времени».
Тютчев имел в виду настроения, которые высказывались в близком ему кругу. Сам он переписывает строфы пушкинской оды, и то, что этот список был найден впоследствии в бумагах Погодина, дает «возможность предполагать, что именно Тютчев впервые ознакомил с нею своего товарища».[2]
Ода «Вольность» вдохновила Тютчева и на стихотворный ответ Пушкину. Это не столько послание к самому Пушкину, сколько размышление по поводу прочитанного.
К. Пигарев отмечает, что в оде Пушкина Тютчев «почувствовал пробуждение древнего «духа Алцея» - греческого поэта-тираноборца VII-VI веков до н.э.». «Огонь свободы» Тютчев сравнивает с «пламенем божьим», искры которого сыплются на «чела бледные царей».
Пафос пушкинской оды находит сочувственный отклик в душе Тютчева. Лексика его стихотворения близка стилю русского гражданского романтизма. Но было в оде Пушкина нечто, что заставило Тютчева – питомца дворянского гнезда – не согласиться с Пушкиным.
«Ему казалось, - пишет К. Пигарев, - что Пушкин играет с огнем, напоминая о том, о чем принято было молчать» [речь идет об убийстве Павла I 11 марта 1801 года].
Стихотворение Тютчева заканчивается прямым обращением к автору оды:
Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей холодных самовластья
В друзей добра и красоты!
Но граждан не смущай покою
И блеска не мрачи венца,
Певец! Под царскою парчою
Своей волшебною струною
Смягчай, а не тревожь сердца!
Обращает внимание строка «блеска не мрачи венца». Принцип монархии должен оставаться неприкосновенным.
Позднее, в 1865 году, в письме к А. И. Георгиевскому, Тютчев уточнит: «Русское самодержавие как принцип принадлежит, бесспорно, нам, только в нашей почве оно может корениться, вне русской почвы оно просто немыслимо… Но за принципом есть еще и личность. Вот чего ни на минуту мы не должны терять из виду».
В 1866 году в письме к И. С. Аксакову Тютчев высказался еще точнее: «…чем народнее самодержавие, тем самодержавнее народ».
В погодинских записях бесед с Тютчевым часто встречается имя Карамзина. Труды исторического содержания всегда привлекали к себе пристальное внимание Тютчева.
Знал ли Пушкин это тютчевское стихотворение? Вполне возможно, что да. В начале 1821 года в Москву из Бессарабии приезжал кишиневский приятель Пушкина, «душа души его», Владимир Петрович Горчаков (Пушкин посвятил ему стихотворение «Друзьям»). Горчаков часто бывал в доме Тютчевых, где проживал тогда его товарищ А. В. Шереметев (двоюродный брат Тютчева). Позднее в воспоминаниях «Выдержки из дневника об А. С. Пушкине» Горчаков писал о Тютчеве: «Его замечательные способности… восхищали многих … В свое время… я помещу некоторые из сочинений Ф. Тютчева в моем дневнике».[3]
Среди упомянутых стихотворений был список «К оде Пушкина на вольность». Список был увезен Горчаковым из Москвы в Кишинев, где, при чуть не ежедневных встречах с Пушкиным, он мог познакомить друга со стихотворением Тютчева. Символично, что со временем Тютчев станет близким другом пушкинских друзей – Жуковского, Чаадаева, Вяземского…
Трудно сомневаться в том, что Тютчев всегда внимательно прислушивается к звуку «волшебной струны» Пушкина.
«Тютчев, - писал В. В. Кожинов[4], - стал поэтом сравнительно поздно – к концу 1820-х, когда ему было уже лет двадцать пять. Он словно дожидался , когда обретший зрелость Пушкин сотворил подлинные образцы совершенного – классического – русского поэтического слова».
Незадолго до того, как Тютчев приехал в отпуск на родину из Германии, вышла в свет первая глава «Евгения Онегина». Ее появление было большим событием, и Тютчев внимательно изучил это классическое творение русской поэзии. Поэтическое совершенство «Онегина» Тютчев оценил высоко (хотя позже отказывался считать его «романом»).
Известно, что Тютчеву регулярно присылали книги из России. Легко представить, что пушкинские «Стихотворения» 1826 года, вызвавшие по тем временам громадный интерес, дошли до Тютчева и в Германии. В письме к И. С. Гагарину (Мюнхен, 3 мая 1836) он писал: «Мне приятно воздать честь русскому уму, по самой сущности своей чуждающемуся риторики, которая составляет язву или скорее первородный грех французского ума. Вот отчего Пушкин так высоко стоит над всеми современными французскими поэтами». Между прочим среди тех, над которыми Тютчев высоко поставил Пушкина, А. де Виньи, Барбе, Мюссе, Ламартин, Беранже и даже сам Гюго. Это было первое по времени признание всемирного величия пушкинской поэзии.
В 1826 году Москва триумфально чествовала Пушкина после шести лет ссылок. Главную роль в этом торжестве играми любомудры (к которым принадлежал и Тютчев). 10 сентября Пушкин впервые читал «Бориса Годунова», среди слушателей были Чаадаев, Боратынский, Веневитинов, И. Киреевский, Шевырев, Рожалин. (Через четверть века, 5 января 1853 года, дочь Тютчева Дарья писала сестре Анне из Овстуга: «Вечером папа читал нам «Бориса Годунова» и читал так хорошо, что я позабыла о своем огорчении»).
В начале 1828 года в «Московском вестнике» появились статьи Шевырева и И.Киреевского, в которых впервые говорилось о подлинной зрелости пушкинского гения, что Пушкин раскрывается как великий национальный поэт. Тютчев тогда же понял эту истину, ясную другим любомудрам. В 1846 году Гоголь назвал Тютчева в числе поэтов, которых «возбудил на деятельность Пушкин». Эти поэты «не выказали бы собственного поэтического огня, если не были бы зажжены огнем поэзии Пушкина». Первый биограф Тютчева И. С. Аксаков утверждал: «Тютчев принадлежал бесспорно к так называемой пушкинской плеяде».
Важной вехой в творческой биографии Тютчева стал 1836 год. Годом ранее переехал из Мюнхена в Петербург его сослуживец И. С. Гагарин и был удивлен тем, что в литературных кругах стихи Тютчева почти неизвестны. Рукописи тютчевских стихотворений в Россию привезла «младая фея», «божественная» Амалия Крюденер. Гагарин передал разобранные и переписанные стихотворения П. Вяземскому, показавшему их Жуковскому. Было решено передать 5-6 стихотворений Пушкину для напечатания в «Современнике». «Через день, - писал Гагарин, - ознакомился с ними и Пушкин, давший справедливую и глубоко прочувствованную оценку».
В третьем томе журнала было напечатано 16 стихотворений с подписью «Ф. Т.». 8 стихотворений появятся в 4-м томе в конце 1836 года.
То, что помещены стихотворения были на самом видном месте – на первых же страницах журнала, явно указывало на высокую оценку их издателем. «Мне рассказывали очевидцы, - вспоминал позднее Ю. Ф. Самарин, - в какой восторг пришел Пушкин, когда в первый раз увидел… стихи Тютчева… Он носился с ними целую неделю». Один из очевидцев, П. А. Плетнев, написал в 1859 году: «Еще живы свидетели того изумления и восторга, с каким Пушкин встретил неожиданное появление этих стихотворений , исполненных глубины мысли, яркости красок, новости и силы языка».
Печатание стихотворений Тютчева в «Современнике» не обошлось без придирок цензуры. Сомнение цензора А. Л. Крылова вызвали две строфы (2-я и 4-я) в стихотворении «Не то, что мните вы, природа…», которые он предложил исключить. Пушкин же предложил заменить выброшенные строфы точками. Крылов возражал, но Пушкин все же настоял на своем. По-видимому, он предпочел пожертвовать двумя строфами, чем вовсе отказаться от этого стихотворения.
Стихотворения Тютчева уже после гибели Пушкина в течение нескольких лет продолжали появляться (1837-1840) на страницах «Современника». В 12-м томе «Современника» было написано: «"Современник" справедливо называется пантеоном истинной современной поэзии нашей… Арфа скальда, стихотворение Ф. И. Тютчева дышит той меланхолией, негою и таинственностью… приводившую в умиление Пушкина».
Интеллектуальная деятельность Тютчева была всецело направлена на осмысление взаимодействия России и Запада. Для него, как и для Пушкина, русская история – духовная родина, родное время и пространство, земля обетованная. Пушкин еще в середине 1830-х годов, убеждая историка Полевого в том, что «Россия никогда ничего не имела общего с остальной Европой, оставалась ей чуждой, и потому история России требует другой мысли, другой формулы, нежели история Запада».[5]
В 1841 году, когда Пушкина уже четыре года не было в живых, появилось сочинение маркиза де Кюстина, полное оскорблений и поношений в адрес России. В нем был отзыв и о Пушкине: «Я не вижу в нем настоящего московитского поэта… Где нет языка, нет поэзии, нет и мыслителей». Пушкин, будь он в живых, дал бы своевременную и адекватную оценку этому пасквилю. Тем не менее наследие Пушкина содержало косвенную оценку подобному мнению. «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство», - писал он П. А. Вяземскому, сетуя, что образованные русские в своих сношениях с иностранцами не имеют ни гордости, ни стыда».
Никаких сомнений при оценке записок маркиза не возникло у Тютчева: в статье «Россия и Германия» (1844) он назвал их «новым доказательством умственного бесстыдства и духовного растления». Истинным защитником России от ее хулителей и клеветников Тютчев считал историю: она, по его мнению, разрешает в пользу России все испытания, которым подвергается ее таинственная судьба.
Пушкин так объяснял тайну ненависти Европы к России:
Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага —
И ненавидите вы нас…
За что ж? ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?..
Вполне возможно, Тютчеву могло быть известно мнение Пушкина о принципиально ином, чем в Европе, историческом развитии России, о ее национальной специфике.
Отношение Тютчева к подавлению польского восстания (1831) во многом сходно с отношением Пушкина. «Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, - писал он Вяземскому, - старинная, наследственная распря; мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был наш образ мыслей». Эта же точка зрения выражена в стихотворении «Клеветникам России».
Подобно Пушкину, Тютчев не склонен был связывать восстание в Польше с европейским революционным движением. В глазах поэта взятие Варшавы русскими войсками оправдано прежде всего интересами сохранения государственной целостности России. «Впечатления европейские» ему были хорошо известны: русская дипломатическая миссия в Мюнхене обращалась к баварскому правительству в связи с «скандальными вольностями печати», вызванными положением в Польше:
Но прочь от нас венец бесславья,
Сплетенный рабскою рукой!
Не за коран самодержавья
Кровь русская лилась рекой!
Нет! нас одушевляло в бое
Не чревобесие меча,
Не зверство янычар ручное
И не покорность палача!
В представлении Тютчева «роковой удар», нанесенный «горестной Варшаве», обусловлен исторической задачей, предопределенной русскому народу:
Славян родные поколенья
Под знамя русское собрать
И весть на подвиг просвещенья
Единомысленных, как рать.
Как Пушкин, так и Тютчев дает отповедь врагам России, использовавшим подавление польского мятежа как повод для озлобленных, агрессивных нападок, призванных подорвать авторитет России, ослабить ее роль в международной политике:
И этот клич сочувствия слепого,
Всемирный клич к неистовой борьбе,
Разврат умов и искаженье слова —
Все поднялось и все грозит тебе,
О край родной! — такого ополченья
Мир не видал с первоначальных дней…
Велико, знать, о Русь, твое значенье!
Мужайся, стой, крепись и одолей!
Обоих поэтов раздражало вмешательство в русско-польские военные действия, обусловленные «наследственной распрей», членов французского парламента, призывавшего к вооруженной поддержке восставших и их требований присоединить к Польше Украину до Днепра, включая Киев.
В написанных в августе и сентябре 1831 года стихотворение «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» Пушкин напоминал «мутителям палат», как он называл западных политиков, об истории России, которую «война, и мор, и бунт, и внешних бурь напор… беснуясь потрясали» и которая в войну 1812 года своею кровью искупила «вольность, честь и мир» напавшей на нее Европы;
О чем шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.
Напоминает Пушкин «народным витиям», а также участникам русско-польских военных действий и о традициях русских воинов, которые могут и должны служить гарантией добрых отношений:
В боренье падший невредим;
Врагов мы в прахе не топтали,
Мы не напомним ныне им
Того, что старые скрижали
Хранят в преданиях немых;
Мы не сожжем Варшавы их;
Они народной Немезиды
Не узрят гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца.
В 1829 году Тютчев написал стихотворение «Олегов щит» (как и Пушкин в одноименном стихотворении), в котором припомнил летописное (предание) сказание о щите, прибитом киевским князем Олегом на городских вратах осажденного им Царьграда. Этот легендарный щит и стал символом той конечной, провиденциальной цели, к которой стремятся русский народ во главе других славянских племен:
Он чует над своей главою
Звезду в незримой высоте
И неуклонно за звездою
Спешит к таинственной мете!
Гибель Пушкина вызвала у Тютчева боль, гнев, и он пишет надгробное слово в стихах, открывающееся риторическими вопросами:
Из чьей руки свинец смертельный
Поэту сердце растерзал?
Кто сей божественный фиал
Разрушил, как сосуд скудельный?
И эти вопросы словно обращены к огромному количеству людей.
Будь прав или виновен он
Пред нашей правдою земною,
Навек он высшею рукою
В «цареубийцы» заклеймен.
Высокий, торжественный тон стихотворения достигается поэтическими средствами. Незабываемы две последние строки, в которых выражено и поэтическое, и наше отношение к великому национальному поэту. Спустя 43 года строками «Тебя ж, как первую любовь…» И. С. Аксаков начнет свою речь на открытии памятника Пушкину на Тверском бульваре.
С 23 сентября по 18 февраля 2024 года музей-заповедник Ф. И. Тютчева «Овстуг» принимал участие в проекте «Нам не дано предугадать…» к 225-летию А. С. Пушкина под эгидой Ассоциации литературных музеев Союза музеев России.
На выставке «О слово русское, родное!» (семь музеев Ассоциации, Государственная Третьяковская галерея и архивы Москвы) в Овстуге были представлены портреты Пушкина из коллекции Всероссийского музея Пушкина; его письмо (хранится в оригинале в Рукописном отделе Пушкинского дома), адресованное невесте Н. Н. Гончаровой из Болдино. «Пушкинская» тема в экспозиции музея вызывает неизменный интерес у посетителей, и это естественно, так как Пушкин – «живой орган богов», по убеждению Ф. И. Тютчева.
[1] В. В. Кожинов. «Пророк в своем Отечестве». 2023 г. стр. 129
[2] К. Пигарев «Тютчев и его время». Москва. 1978 г. стр. 28
[3] Цявловский М. А. Книга воспоминаний о Пушкине. М., 1931, с. 166
[4] В. В. Кожинов. Федор Тютчев. Россия. Век XIX, стр. 130
[5] Л. Сараскина. М., 2006, стр.342
Овстуг, 2024 год.