Любовь
Что любовью не светит, то тленье несет,
В книгу жизни вставляя без смысла листы.
Без любви и молитва свечи не зажжет:
Алтари в разорении, храмы пусты.
Не хочу я до срока себя расточить,
На соблазны откликнувшись ранних страстей.
Но и медлить не буду, чтоб страстью не жить
На руинах обители жизни своей.
В хаос радуги нежной придет семицвет
И у бабочки с крыльев исчезнут цвета.
Пусть красивы они: нет любви - жизни нет.
Без любви на земле не живет красота.
Я любовью живу, жажду радостных дней
И не мыслю себя без любви, ведь она –
Суть всего, что есть в мире, весь смысл – только в ней:
Это песнь на ветру и улыбка в волнах.
Признаюсь: это стихотворение американского поэта Алана Сигера (1888 - 1916) с оригинальным названием по первой строчке ALL THAT'S NOT LOVE ("Все, что не любовь") уже дважды было переведено на русский язык моими старшими, более опытными и заслуженными коллегами Владимиром Михайловичем Корманом и Львом Игоревичем Долгопольским, и каждый из этих переводов по-своему прекрасен.
Однако я дерзнула таки сделать свой перевод с акцентом не на языковых изысканиях и взаимосвязях, а на личности автора. Не знаю, насколько удался мой замысел. Но меня поистине поражает, насколько смело, искренне и убедительно юный поэт писал о немодном, не высказываемом в общественном пространстве и вообще как будто бы не существующем, если верить подавляющему большинству масс-медиа, стремлении человека любить мир ради его красоты и выстраивать на этой любви свое счастье.
Нет-нет, я знаю, что Алан Сигер вовсе не один такой, что многие писатели и поэты создавали и создают произведения о любви, дорогие сердцу читателей, светлые, красивые, судьбоносные. Но сейчас хочу на примере Алана поговорить об истоках стремления писать о светлом, о радостном, о, если хотите, Божественном, в мире, где мода на негатив и девиации, где "чем хуже, тем лучше", где многие читатели с недоверием инстинктивно отворачиваются от хорошего, чтобы прочесть о плохом.
Алану Сигеру повезло с биографом, и потому у нас должно все получиться.
В феврале 1916 года Алан Сигер в период реабилитации от полученного на фонте бронхита предоставил свое стихотворение "Мактуб" известному британскому писателю и критику Уильяму Арчеру (1856 - 1924).
Тот был настолько впечатлен, что опубликовал его в нью-йоркской газете Daily News, в которой тогда сотрудничал, сопроводив его статьей под названием "БЕССМЕРТНЫ ЛИ МЫ? ОТВЕТ ИЗ ОКОПОВ". Там он, в частности, писал:
То, что делает Алан Сигер, - намного сложнее и ответственнее, чем простое написание стихов; но как искренние высказывания человека, который ежедневно и ежечасно живет своей смелой философией, они, как мне кажется, заслуживают высокого места в литературе о войне.
То есть британского критика привлекла не только поэзия Алана, но цельность его личности, не допускавшей разделения между творчеством и реальной жизнью.
После гибели Алана в битве при Сомме 4 июля 1916 года Уильям Арчер взял на себя труд написания предисловия для посмертного издания его стихов. Это предисловие, на мой вкус, представляет собой самостоятельное художественное произведение. Прежде чем начать над ним работать, Уильям Арчер беседовал с родными Алана, получил от них письма и другие документы. Недюжинный талант писателя и критика помог ему не только представить читателям творчество поэта, но показать особенности этой необычной многогранной личности, а также жизненные обстоятельства, в результате которых они сформировались.
В предисловии к книге Poems, которое в значительной степени представляет собой биографию Алана Сигера, много внимания уделено описанию детства поэта.
Алан Сигер родился в Нью-Йорке 22 июня 1888 года. Его отец и мать принадлежали к старинным родам Новой Англии.
Когда ему исполнился год, его родители переехали на Статен-Айленд, расположенный на самой границе нью-йоркской гавани. Там он оставался до десяти лет. Он рос вместе с братом и сестрой. Брат был немного старше, а сестра немного младше, чем он сам.
Из своего дома на холме Статен-Айленда дети изо дня в день могли наблюдать один из самых романтичных видов в мире – ворота в Западное полушарие. Они видели, как огромные пароходы из разных стран прокладывают свой путь через пролив Нарроуз и движутся вверх по великолепным просторам Нью-Йоркского залива, постоянно оживленному благодаря непрекращающемуся движению буксиров, речных пароходов и огромных паровых паромов.
Непрерывные потоки путешественников и бродяг сливались и перемешивались, унося воображение к морю, к островам пиратов и пристанищам всех героев и злодеев истории Старого Света. Дети смотрели на это волнующее действо любопытными глазами. Они знали названия всех крупных европейских лайнеров и военных кораблей, проходивших на военно-морскую верфь и обратно; и стены их комнат были увешаны рисунками на морскую тематику, по-детски примитивными, но, без сомнения, демонстрирующими точное наблюдение за такими деталями, как трубы, мачты и такелаж. До того, как они покинули Статен-Айленд, они достигли возраста, когда можно хорошо разбираться в происходящем вокруг.
Как можно понять из текста, в дружной семье Сигеров не жалели времени и сил на "организацию впечатлений" для детей. Существует ли такой термин в педагогике и/или психологии, я не знаю. До меня он дошел через мою прабабушку, Александру Петровну, которая всю жизнь проработала учительницей начальных классов. После ее смерти нашли много благодарных писем от ее бывших учеников. Так вот моя прабабушка утверждала, что "организовывать впечатления" для ребенка - это важнейшая задача для родителей и воспитателей, без этого невозможно вырастить яркую неординарную личность.
Ну ведь действительно: вот, живешь ты в мире, ты ему рад, а ребенок только пришел в мир. Так вот и покажи ему, как здесь здорово и классно, как интересна наша жизнь, какие просторы открыты перед пытливым разумом и чуткой душой... А если ограничить заботу о ребенке едой-одеждой и механистическим "развиванием", предоставив ребенка по большей части самому себе, то результат будет совсем иной.
Но продолжим.
В 1900 году семья переехала в Мексику, и там Алан провел большую часть самых впечатлительных лет своей юности. Если Нью-Йорк олицетворяет романтику силы и энергии, то Мексика в совершенстве представляет собой романтику образности. Переезд из Соединенных Штатов в Мексику подобен переходу из Нового Света в Старый. До последнего времени Мексика не была американизирована, ее красота – это красота медленного погружения в сон под палящим солнцем. Ничто не может сравниться с великолепием бескрайних мексиканских пейзажей, своеобычным обликом местного населения, живописностью и образностью национальных костюмов. И потому Мексика может стать ареной для самого захватывающего приключения в истории, для деяний, будоражащих воображение величайших мастеров романтики.
В течение двух очень счастливых лет Мехико был домом для всей семьи. У детей был наставник, которого они уважали и любили, и который помогал развивать их вкус к поэзии и хорошей литературе. «Одним из наших самых любимых занятий, – пишет один из членов семьи, – было ходить всей компанией в старые книжные магазины, а по воскресеньям – на блошиный рынок, чтобы рыться в поисках сокровищ. Так в наши руки попадали старинные книги «эльзевиры»[1] и изъеденные червями тома в пергаментном переплете из старых монастырских библиотек.
В то время мы выпускали домашний журнал «Пророк» по названию большой картины, которую мы приобрели и сделали покровительницей нашего дома. Журнал должен был выходить ежемесячно, но всегда опаздывал на несколько недель. Алан был спортивным редактором, но его литературные способности уже тогда начали проявляться, и он выходил за границы тематики своего раздела, публикуя стихи и длинные эссе».
[1] Эльзевиры – семья голландских печатников, издательство которых занимало доминирующее положение в европейском книгопечатании XVII века. В обиходе все книги, изданные в то время, долгое время назывались эльзевирами.
В холодные зимние дни они часто путешествовали по территориям, которые местные жители называют tierra templada – умеренный регион. Там находится Куэрнавака, «город вечной весны», одно из излюбленных мест отдыха жителей Мехико и гостей страны. Дети научились ездить верхом и на велосипедах, и экскурсии стали еще более занимательными. <..>
И даже когда тропики, наконец, остались позади, Алан унес с собой в памяти их изобилие красок, всегда готовую палитру для творчества. Несомненно, это был счастливый случай, который привел этого любителя солнечного света, пространства и великолепия в регионы, где всего этого предостаточно, в том возрасте, когда он воспринимал все с детской непосредственностью. Возможно, если бы он был ограничен более мрачным климатом, он не смог бы написать:
Перед Природой преклонялся я,
И с красотой ее наедине
Не смел, не думал лучшего желать.
Всё сущее впивал я, и Земля
Самодостаточной казалась мне,
А жить на ней -- лишь повод счастье знать.
фрагмент стихотворения "Я любил". Перевод Долгопольского Л. И.
Так вот откуда искрящийся романтизм Алана Сигера и его радостный отклик на красоту мира и свет жизни - из счастливого насыщенного впечатлениями детства.
Однако существует расхожий стереотип, что восторженные романтики, брызгающие во все стороны розовыми соплями, оказываются не жизнестойкими и легко ломаются под гнетом неблагоприятных жизненных обстоятельств.
Но только не Алан!
Кто бы мог подумать, что этот юный романтик, творивший трогательную поэзию из своих любовных обломов, в первые же дни Первой Мировой войны добровольно отправится на фронт простым солдатом, чтобы защищать свой любимый Париж?
Военный цикл Алана Сигера - это особая тема. Он примечателен тем, что автор остался романтиком даже на поле боя: ни одной жалобы, ни одного стона, ни одного сетования на несправедливость жизни, загнавшей его в чрезвычайно тяжелые обстоятельства по сравнению с теми, в каких он находился в детстве и в ранней молодости.
Но как такое возможно? Для человека, живущего в собственном мире собственными страстями - никак. Но для Алана, человека Божьего мира, откликнувшегося своим чистым сердцем на предвечный закон Любви, это было естественно. Он не помышлял о своем благополучии, а лишь хотел достойно исполнить то, что предначертано. Как писал Уильям Арчер, "...несмотря на то, что он был предан своему искусству, он чувствовал, что великая жизнь лучше великой поэзии".
Я любовью живу, жажду радостных дней
И не мыслю себя без любви, ведь она –
Суть всего, что есть в мире, весь смысл – только в ней:
Это песнь на ветру и улыбка в волнах.
Этими своими строками Алан Сигер просто интерпретировал Евангельский закон "Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя" (Ин. 15:13). И своей жизнью и смертью он показал, что слова у него не расходились с делом.
Вот где, на мой взгляд, находятся истоки чистого и светлого творчества, того, которое раскрывает смыслы и дает верные ответы на извечные вопросы.
Уважаемые читатели!
Подписывайтесь на канал Смотри в Корень. Здесь будет интересно, я постараюсь.