В этом году состоялось два громких литературных события, затронувших память классиков, – публикации неизвестного романа Маркеса «Увидимся в августе» и малоизвестной книги Драйзера «Это безумие». Обе эти книги. небольшие по объему, наделали много шума в российской литературной среде, и, если в отношении книги Маркеса большинство сошлось во мнении, что это черновик, который не стоило публиковать, то роман Драйзера вызвал изумление художественным обнажением частной жизни писателя. Драйзер обычно никогда не позволял себе писать непосредственно о себе, даже в «Гении» история измены и отношений с женой творчески преображена вымыслом. В «Это безумие» повествование ведется от первого лица и охватывает период между созданием первых двух романов до «Финансиста» и «Титана» (эти книги прямо названы). Текст поделен на три части, из-за чего выглядит собранием новелл, однако, в третьей мы видим некое замыкание композиции.
Во всех трех частях текст весьма неровен: если первая новелла вызывает недоумение вплоть до смеха почти мальчишеской ветреностью рассказчика, из-за чего история выглядит водевильной, то во второй дела влюбленных обстоят куда серьезней, а в третьей – так вообще почти трагедия. Возникает ощущение, правда, не подтвержденное фактами, что Драйзер писал «Это безумие» всю жизнь, оттого тональность любовных историй, рассказанных в них, так меняется. Лишь ближе к старости, как следует из романа, Драйзер наконец-то созрел для моногамии, но было уже поздно. Вообще трудно судить об этом тексте серьезно: человек, создавший такие социально-философские колоссы, как «Гений», «Американская трагедия» и трилогия о Каупервуде, вдруг предстает таким беззащитным ветреным мальчишкой без скидок на возраст, что впору говорить о Лимонове, а не о так нужном советскому литературоведению «критике капитализма».
Полное отсутствие социально-политического контекста также поражает в этом романе: любовные перипетии частной жизни Драйзера делают его скорее разновидностью мемуаров, чем полноценным художественным текстом. Схожим образом и стиль от первой к третьей части эволюционирует от скудного синтаксиса и рубленых фраз к сложноорганизованным предложениям в духе Толстого (за что Драйзера обычно и любят). Весь роман автор сокрушается, что всю жизнь был не свободен, на поступки его толкали якобы химические и физические процессы, произвольные «столкновения атомов». Подобный примитивный механицизм в понимании собственных реакций говорит о Драйзере не столько, как о материалисте (в чем могут усомниться читатели «Стоика» и «Оплота»), сколько о способе оправдания себя и своего поведения с женщинами.
Кто бы мог подумать, что Драйзер, этот довольно неуклюжий и непривлекательный человек, вел жизнь почти Антуана Дуанеля из фильмов Трюффо, никого не пропуская и всем женщинами уделяя внимание. Однако, человека за сорок подобное поведение не красит, выглядя запоздалым проявлением инфантилизма и безответственности. Однако, то, что простительно Дуанелю (который, будем помнить, тоже писатель), непростительно автору «Американской трагедии» - своего рода учебника жизни для молодых поколений. В противном случае не учи, если не можешь переделать себя самого. Ведь от амурной необузданности рассказчика в романе «Это безумие» страдают не только три его самых сильных любви, но и множество побочных, да и сам герой.
Он ведь все о себе понимает, иначе эта книга не выглядела бы столь бесстыдным образчиком исповедальной прозы. Да, это не Селин, не Лимонов, и не Генри Миллер, но некое скромное приближение к ним. Кстати в отличие от этих авторов, да и от «Увидимся в августе» Маркеса, в книге Драйзера нет ни одной постельной сцены (да и есть ли они у него вообще, напомните где, если забыл). В итоге получается такое робкое бесстыдство – вроде бы все рассказал, но не до конца. Читать эти псевдомемуары нет смысла, в них видна лишь беспомощность того, кто сделал себе славу вымыслом. Лучше перечитать его классические романы. В крайнем случае, рассказы. Хотя переводчик книги «Это безумие» Александр Ливергант (главред журнала «Иностранная литература», между прочим) сделал все, чтобы читать сие творение было, по крайней мере, не скучно.