В великолепной повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» есть небольшое вставное произведение, чисто юмористическое и пародийное. Главного героя, программиста Сашу Привалова, магистр Луи Иванович Седловой отправляет в путешествие по литературным мирам. Точнее, в миры описываемого будущего. Это путешествие было нужно авторам в основном чтобы постебаться над современной им популярной фантастикой. Причём как советской (замороженные девицы, ждущие героев-космонавтов из дальних экспедиций), так и зарубежной (всякие ужасы за Железной Стеной). Описание получилось отличное и вроде бы придраться не к чему, если бы не самое начало путешествия (прошу прощения за длинную цитату):
«…машина поэтому двигается рывками, вдобавок то и дело натыкаясь на развалины античных и средневековых утопий. Я подбавил газу, движение сразу стало плавным, и я смог, наконец, устроиться поудобнее и оглядеться.
Меня окружал призрачный мир. Огромные постройки из разноцветного мрамора, украшенные колоннадами, возвышались среди маленьких домиков сельского вида. Вокруг в полном безветрии колыхались хлеба. Тучные прозрачные стада паслись на травке, на пригорках сидели благообразные седые пастухи. Все, как один, они читали книги и старинные рукописи. Потом рядом со мной возникли два прозрачных человека, встали в позы и начали говорить. Оба они были босы, увенчаны венками и закутаны в складчатые хитоны. Один держал в правой руке лопату, а в левой сжимал свиток пергамента. Другой опирался на киркомотыгу и рассеянно играл огромной медной чернильницей, подвешенной к поясу. Говорили они строго по очереди и, как мне сначала показалось, друг с другом. Но очень скоро я понял, что обращаются они ко мне, хотя ни один из них даже не взглянул в мою сторону. Я прислушался. Тот, что был с лопатой, длинно и монотонно излагал основы политического устройства прекрасной страны, гражданином коей являлся. Устройство было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи (он несколько раз с особым ударением это подчеркнул), все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов. Когда он останавливался, чтобы передохнуть и облизать губы, вступал тот, что с чернильницей. Он хвастался, будто только что отработал свои три часа перевозчиком на реке, не взял ни с кого ни копейки, потому что не знает, что такое деньги, а сейчас направляется под сень струй предаться стихосложению».
Казалось бы, что тут не так? Ну да, в античных и средневековых утопиях примерно подобные персонажи разгуливали и весьма похожие лекции декламировали. Всё верно, если бы не одна крайне нереалистичная деталь. Привалов-то путешествует по описываемому будущему. Мы привыкли, причём давно, века с XIX-го, что авторы свои утопии (как и антиутопии) относят в будущее. А куда же ещё, не в прошлое же? Разве что, в XX веке ещё разные параллельные миры и другие планеты добавились. Но в древности о параллельных мирах не знали, да и на другие планеты литературные персонажи… не то, чтобы совсем не летали (полёты на Луну, во всяком случае, описаны и в античности), просто делали это крайне редко.
Всё верно, но все утопии, вплоть до Средневековья, включая книгу Томаса Мора «Утопия» (она появилась в 1516 году, то есть в начале Нового времени) не про будущее! Утопическое общество в античных и средневековых текстах относится либо к прошлому (например, в навеки сгинувшей Атлантиде), либо расположено на некоем пока не открытом острове (у Томаса Мора) или же далёкой стране, до которой европейцы ещё не добрались (государство разумных лошадей у Свифта). Но только не в будущем. И на то была крайне веская причина.
В качестве иллюстрации античного, а вслед за ним средневекового взгляда на историю, цитата из оды «К римлянам» Горация, жившего в I в. до н.э и почитавшегося классиком «Золотого века» древнеримской поэзии:
«Но время едкое чего не сокрушало?
За веком дедов, наших век
Отцов гораздо худший тек;
Мы перед нашими отцами
Гораздо хуже, но с веками
И худшие еще потомки сменят нас».
Именно так воспринимали ход истории древние греки и римляне — некогда был золотой век, вслед за ним наступил серебряный, несколько худший, затем медный, век войн и героев. И наконец, наступил век железный, век всеобщей порчи и смуты. Схожая эволюция описана и в индийском эпосе — четыре эпохи, начиная с блаженной Сатья-юги, и вплоть до нынешней Кали-юги, в которой всё плохо. Никакого прогресса, сплошная деградация. В Средневековье эту самую деградацию любой европеец мог наблюдать воочию, сравнивая сохранившиеся римские дороги с современными.
Возрождение это представление об истории не отвергло, а скорее усилило. Ведь за идеал в то время стали почитать античные образцы, и великие творцы считали себя лишь подражателями писателей, поэтов, зодчих и скульпторов древности. Вплоть до XIX века общим местом было утверждение, что в прошлом всё было великолепно, а нынче всё и вся уже не такое, как когда-то, а намного хуже. Поэтому идеальное общество помещали куда угодно, только не в будущее. Но для Стругацких и их читателей такое мировоззрение уже непонятно. Всю свою сознательную жизнь они видели вокруг себя прогресс и привыкли к тому, что «завтра будет лучше, чем вчера». Поэтому в повести Стругацких это же мировоззрение приписано античным авторам, утопии которых якобы относились к «описываемому будущему», хотя на самом деле такого быть не могло в принципе, ибо античные авторы считали, что в будущем всё, включая человеческое общество, будет только хуже, а не лучше, чем сейчас.