Читал-читал стихотворение, и на последней строке вдруг хлынули слёзы. Ну, не хлынули. Я их сдержал. Даже не вытекли из глаз. Но глаза-то знали, что они заплакали. И губы. Потому что ими, их скривив, я не заплакал в голос.
Перед цитированием сообщу: меня настолько не трогало стихотворение, когда я его читал, что я три раза лазил в ЯНДЕКС. Узнал, что ночь на Бориса и Глеба – это 15 мая, что треба – это молитвословие, совершаемое священником по нужде (церк.-слав. «требованию») отдельных лиц и что урёма – это пойменный лес.
Ну а теперь читайте вы.
В соловьиную ночь на Бориса и Глеба
кочевала заря по окраинам неба.
Отдыхая, тяжёлые руки легчали.
И не ведало солнце беды и печали.
И костёр веселился, по сучьям летая,
как летает по юности жизнь молодая.
И о счастье заботиться было нелепо
в соловьиную ночь на Бориса и Глеба.
.
А вокруг по садам соловьи распевали,
словно вечные клятвы друг другу давали,
уверяли, что смерти для любящих нету.
И хотелось поверить в нелепицу эту.
.
Ах Россия, Россия, крестьянское поле!
Всё ты воли хотела – но где твоя воля? –
На пространствах твоих, как печальная треба,
повторяются судьбы Бориса и Глеба.
.
А вокруг по садам соловьи не смолкали;
то певучие клювы в заре полоскали,
то в летучие флейты искусно дышали,
так печально и сладко – как жизнь провожали.
.
Но хотелось, чтоб жизнь никогда не кончалась,
и над нею – дубовая ветка качалась,
и, дожди насылая на тёплое лето,
в деревянной кадушке плескались планеты.
Чтобы наши надежды и наши страданья
трепетали всю ночь в соловьиной гортани.
Чтобы, зябкое тело моё согревая,
истлевала, как сердце, зола костровая...
.
А когда я уеду из этого дома
на сосновый бугор в молодую урёму,
принеси мне вина и можайского хлеба
в соловьиную ночь на Бориса и Глеба.
На поре молодой, на заре соловьиной
помолчим, как бывало в той жизни недлинной.
Посиди, коль не страшно, со мной до рассвета.
Может, смерти и вправду для любящих нету...
Я не зря читал и ни на что не реагировал. У меня было всё не так. Я с первого вечера «нелепо» заботился, её поцеловать при прощании, помять ей грудь, а она не давала, и я, попрощавшись, каждый вечер клялся, - всё из-за новой инициативы и неудачи, - что всё: завтра я выкину её из головы, и наутро просыпался счастливый, оттого что вдруг осознавал, что мне, оказывается, стало плевать на вчерашнее поражение, и какая удача, что я вчера не поссорился. И так было все две недели, на какие совпали наши отпуска. И так было полтора года, пока я эпистолярно за нею ухаживал, пока она не согласилась выйти за меня. И так было до её смерти: я не дождался от неё слова «люблю». Она лишь за какую-то минуту-две до ухода Отсюда Туда попросила (прощалась так, «говоря»: спасибо): «Поцелуй меня». И я поцеловал её в губы, единственное не больное место на ней.
Но смерти таки нет, как оказалось. – По-моему, нет дня, чтоб я её не вспомнил вот уж 21 год. Ну хотя бы потому, что вся моя деятельность литературо- и искусствоведческая (а она ежедневная) посвящена ей. А когда я удалённо продал нашу квартиру и друг семьи прислал вещи, среди них оказалась переписка её с первым, кого она любила и неосторожно оттолкнула. Письма со стихами и прозой. Оба были поэты неким образом. – Так я вник. И второй раз в неё влюбился. И понял, почему я не получил «люблю». – Оно уже было отдано. Ведь любовь не умирает. Второе чувство требовало другого слова. А я, не получив первого, оказался любящим навсегда.
И Беличенко прав: «Может, смерти и вправду для любящих нету...».
Попал мне в самое сердце.
.
Ну? И надо теперь разбирать, что является это стихотворение второсортным, ибо рождено сознанием, принадлежит к прикладному искусству (приложено к задаче усилить любовное переживание), ибо нет в нём ЧЕГО-ТО, словами невыразимого. Я и сам знал, что смерти для любящих нету. – А слёзы? – Ну так отлично исполнен замысел сознания Беличенко. Прикладное ведь – сильнодействующее искусство. А не каждому поэту такая удача, чтоб у него что-то рождено оказалось подсознательным идеалом.
16 июля 2024 г.
