В религиозной картине мира важную роль играет отвержение материализма — и, в частности, идеи, что дурные поступки человека определяют объективные окружающие условия. Как писал на этот счёт известный христианский апологет Клайв Льюис, рассуждая о феномене жадности: «Почти всё зло в мире, которое люди приписывают жадности и эгоизму, на самом деле — результат гордости. Возьмите, к примеру, деньги. Желание лучше проводить отпуск, иметь лучший дом, лучшую пищу и лучшие напитки делает человека жадным до денег: он хочет иметь их как можно больше. Но это до определенного предела. Что заставляет человека, получающего 40 000 долларов в год, стремиться к 80 000? Теперь уже не просто жадность к удовольствиям. Ведь при 40 000 долларов роскошная жизнь для него вполне доступна. Это гордость вызывает в нем желание стать богаче других и желание еще более сильное — обрести власть, ибо именно власть доставляет гордости особое удовольствие» («Христианское поведение»).
При желании с рассуждением Льюиса можно и поспорить — хотя бы указав на то, что он рассматривает абстрактного «человека вообще» вне контекста функционирования современной экономики. Но я этим заниматься не буду. Вместо этого я постараюсь привлечь внимание читателя к другому примечательному факту — а именно тому, что некоторые верующие подобной логике, в рамках которой поведение человека определяется его внутренними устремлениями, а не внешними условиями, следуют далеко не всегда. В данном случае речь пойдёт отнюдь не о Льюисе, а о некоторых наших современниках.
Возьмём, к примеру, современного коллегу Клайва Льюиса на ниве христианской апологетики, Сергея Худиева: «Как только мы рассмотрим данные внимательнее, мы обнаружим, что имеем дело всё с той же подборкой фактов под теорию — религия должна быть причиной и корнем всего зла, следовательно, войны должны происходить от религии. Ну не от политики и экономики же им происходить, в самом деле!
Более того, определение того или иного конфликта как «религиозного» вызывает затруднения у исследователей — многие указывают на то, что само противопоставление «светский — религиозный» есть чисто западная и притом недавняя особенность восприятия, и что все войны, которых классифицируются как «религиозные» имеют политические или экономические причины.
Мы можем вспомнить, например, классический пример «религиозной войны» — «тридцатилетняя война», опустошавшая Европу с 1618 по 1648 год. Один из её эпизодов — борьба Франции (которой фактически управлял кардинал Ришелье) с католической же Испанией. Очевидно, что Ришелье бил своих католических единоверцев ради государственных интересов Франции, а не ради религии».
Обратим внимание — Худиев в данном случае, когда ему хочется защитить религию от нападок атеистов (мол, религиозные распри вызвали к жизни много войн) рассуждает как заправский материалист — мол, религиозные соображения сами по себе не служат причиной вражды людей между собой, выступают лишь как предлог для амбиций власть имущих или иных социально-политических групп, вызванных объективными факторами (поскольку политика и экономика не сводимы к личным моральным качествам тех или иных индивидов). Подобное соображение идеально смотрелось бы в учебнике атеистического СССР и выглядит странно в устах верующего (казалось бы, уж хочется «освободить» религию от ответственности за войны — спиши всё на абстрактную «гордыню») — но для защиты религии верующий автор не брезгует к нему прибегнуть.
Особенно примечательна реплика рассуждающего про «антирелигиозные фальсификации истории» (и попутно не брезгующего на этом фоне заниматься фальсификацией истории самому) Худиева про Тридцатилетнюю войну, явно рассчитанная на исторически несведущего читателя. В самом деле, в ходе Тридцатилетней войны два католических государства — Франция и Испания — воевали друг с другом.
Но, во-первых, основным конфликтом Тридцатилетней войны был конфликт не между Францией и Испанией, а между католическим императором Священной Римской империи и протестантскими державами (протестантскими княжествами Германии, Нидерландами, Данией и Швецией). И основная тяжесть войны легла именно на Германию (охваченную религиозным конфликтом между католиками и протестантами), превратив её в развалины и уничтожив, по некоторым оценкам, до трети населения.
Собственно, Тридцатилетняя война и война Франции с Испанией — два разных конфликта, хотя и пересекающихся по времени. Тридцатилетняя война началась в 1618 году (с восстания протестантов Чехии, Австрии и Венгрии против Габсбургов) и длилась до 1648 года, когда был заключен Вестфальский мир. Франция вступила в войну лишь в 1635 году (спустя 18 лет после начала войны), когда Германия уже лежала в руинах благодаря деятельности имперских военачальников Габсбургов, содержавших свои армии по принципу «война кормит войну» за счет мирного населения (впрочем, протестантские армии — например, шведская — вели себя не то чтобы принципиально лучше). Уже после заключения Вестфальского мира Франция и Испания воевали ещё 11 лет, до 1659 года, когда между ними был заключен Пиренейский мир. И эта война не сопровождалась такими зверствами, как та, что шла между католиками и протестантами в Германии.
Во-вторых, указание на то, что Франция, поддерживавшая протестантов в Тридцатилетнюю войну, являлась католической державой, а кардинал Ришелье даже был духовным лицом католической церкви, абсолютно бессодержательно. Да, Ришелье, руководствуясь принципом «реальной политики», поддерживал противников враждебной Франции державы Габсбургов — даже если это были протестантские государства (точно так же Франция много веков была союзником мусульманской Османской империи). Но тот же Ришелье во Франции боролся с непокорными королевской власти протестантами-гугенотами; вспомнить хотя бы осаду Ла-Рошели в 11627-1628 годах, в ходе которой население мятежного города сократилось в несколько раз.
И эта борьба не может быть сведена к сугубо политическим соображениям (хотя верхушка мятежных гугенотов действительно состояла из крупных аристократов, оппозиционных короне). Ришелье, конечно, не был религиозным фанатиком, но, в то же время, стремился к обращению гугенотов в католицизм, хотя и мирными, ненасильственными методами:
«Ришелье неуклонно отстаивал свое мнение в послании Генеральным Штатам 1614 года. Гугеноты, прибегнувшие к насилию, — говорил он, — должны быть сурово наказаны: других же следует оставить в покое. «Единственное, чего мы желаем — это обратить их в католическую веру, — добавил он, — и достичь того можем нашим собственным примером, учением и молитвами — единственным оружием, которым мы владеем, чтобы бороться с ними».
В качестве епископа Ришелье, разумеется, был обязан пытаться обратить еретиков в католичество. Он добивался этого, поощряя деятельность миссионеров и сочиняя трактаты против гугенотов. Разрешил ораторианцам и капуцинам обосноваться в Люсонском диоцезе, предоставив им все возможности для проповеднической деятельности. Капуцинам сопутствовал особый успех. В октябре 1622 года они обратили в католичество многих гугенотов Пуату, даже в поместьях Роана, где мессу не служили уже лет шестьдесят» (Роберт Дж. Кнехт, «Ришелье»).
Кстати, как отмечает тот же Кнехт, конфликты католиков с гугенотами при Ришелье далеко не сводились к борьбе за власть католической короны и гугенотских феодалов: «Лишь немногие из католиков убеждали Людовика XIII последовать примеру его отца, повременив с религиозной унификацией королевства, однако этого мнения не разделяло духовенство, присутствовавшее на Генеральных Штатах 1614 года. Оно желало того, чтобы протестантизм, или мнимо реформированная вера, был запрещен, хотя и готово было принять Нантский эдикт как временную политическую необходимость.
Но католическое духовенство полагало, что эдикт должен быть проведен в жизнь в областях, где гугеноты были сильны, и напугалось, узнав о положении дел в маленьком, независимом графстве Беарн, где имуществом церкви владели еретики, а католическое богослужение находилось под запретом. Соответственно, Генеральные Штаты потребовали восстановления католичества в Беарне и даже полного присоединения территории графства к Франции. На собрании французского духовенства, проходившем в Париже в 1617 году, епископ Макона выражал недовольство тем, что церковные доходы в Беарне используются для выплат жалования протестантским священникам и помощи студентам, изучающим протестантскую теологию <…> король сразу же повел армию на юг. 15 октября, в По, совет Беарна умолил Людовика о прощении. Двумя днями позже он отправил в отставку губернатора-протестанта и назначил на его место католика. 19 октября официально объявили о союзе Беарна и Наварры с Францией. В то же время распорядился о восстановлении католического богослужения на обеих территориях, равно как и о возвращении собственности церкви».
Стоит отметить и то, что кардинал Ришелье хотя и являлся духовным лицом, но, по меркам тогдашней Франции, отличался удивительной веротерпимостью — большинство иерархов французской католической церкви стояло за полное искоренение протестантизма, и при короле Людовике XIV это было воплощено в жизнь через отмену Нантского эдикта эдиктом в Фонтенбло от 1685 года, после которого на гугенотов вновь обрушились гонения. На выходе это дало грандиозное гугенотское восстание камизаров в Севеннах в начале XVIII века — и его кровавое усмирение королевской властью.
Более того, даже если абстрагироваться от конкретной ситуации, на которую ссылается Худиев — мол, Тридцатилетнюю войну называют религиозной, но в ней одни католики воевали против других — подобный прием некорректен. Прагматические политические соображения не исключают идеологических, и наоборот. Например, во время войны Нидерландов за независимость в 1568-1648 годах нидерландских повстанцев поддерживали не только протестантские Англия и германские княжества, но и католическая Франция (желая ослабления враждебных ей испанских Габсбургов).
Это никак не мешало в самой Франции католикам и гугенотам истреблять друг друга в ходе серии кровопролитных гражданских войн, длившихся с 1562 года по 1598 годы (известных, как Гугенотские войны). Вспомнить хотя бы трагические события Варфоломеевской ночи (24 августа 1572 года), когда речь шла не об истреблении одной аристократической группировкой представителей другой (по крайней мере, не только о нём), а именно о массовых убийствах, осуществляемых по всей Франции (не только в одном лишь Париже) в результате инициативы не только «сверху», но и «снизу».
Более того, сам спор о том, руководствовались ли те люди «возвышенными» религиозными соображениями или «приземлёнными» социально-политическими — по большому счёту, является бессмысленным, в духе спора на тему «что было раньше, курица или яйцо?». Чем бы сами эти люди не руководствовались «на самом деле», большинство из них осмысляло окружающий мир именно в религиозных категориях. Люди, подобные Никколо Макиавелли, выше всего ставившие не религию, а понимаемое в чисто светском ключе благо государства, даже в раннее Новое Время составляли меньшинство (даже прагматик Ришелье наряду с политическими целями преследовал и религиозные).
Поэтому, кстати, бессмысленно рассуждение Худиева уже применительно к этнополитическим конфликтам о том, что, мол, «Вообще для участников этнополитических конфликтов религия выступает не как вера в сверхъестественное, а как один из маркеров коллективной идентичности». Далеко не все верующие (и христиане, и представители других религиозных конфессий) приходят к своей вере сознательно, в отличие от того же Льюиса (до обращения в христианство являвшегося атеистом). Для большинства верующих в любой стране их религия — в первую очередь часть их культурной традиции (вспомним рассуждения в духе «русский — значит православный», «еврей — значит иудей», или ещё более показательный термин «православный атеист»).
К слову, можно привести пример религиозных сект, которые встали на путь войны с окружающим миром (как «Аум Синрикё») в ситуации, когда лидеры секты, подобно лидерам других сект, могли бы жить припеваючи за счет рядовых сектантов — здесь соображения «объективных социально-политических предпосылок» не совсем работают.
Выступая в качестве снисходительного судьи по отношению к христианству и религии в целом, Худиев, разумеется, занимает совсем другую позицию относительно светских идеологий. Возьмем его статью «Биология после Холокоста», где он возлагает ответственность за преступления нацизма на… столь нелюбимый христианами «сциентизм» (а как же «политика и экономика» — а никак, на этот раз во всём виновата антипатичная автору-христианину идеология, а не «объективная историческая ситуация»), умалчивая, к примеру, о том, что среди сторонников евгеники было и немало христиан.
Примечательно, что, беря под защиту религию от обвинений в её влиянии на генезис нацизма, Худиев считает необходимым взять под защиту даже суеверие: «Как сами нацисты определяли свое мировоззрение? В наши дни любят искать «оккультные корни» нацизма. Это понятно. С одной стороны, глава СС Генрих Гиммлер увлекался неоязычеством и оккультизмом, с другой — люди склонны искать за столь чудовищной идеологией что-то темное, иррациональное, какое-то клиническое безумие.
Но если обратиться к памятникам эпохи, например школьным учебникам той поры (обширные выдержки из которых можно найти на исторических сайтах в переводе на английский), то окажется, что никакого оккультизма там нет — да и неоязычества тоже <…>
Самое безумное мировоззрение в истории человечества было не религиозным или оккультным — оно было научным <…>
Хотя мы можем отметить интерес ряда высокопоставленных нацистов к оккультизму, это не оккультизм преподавался в школах Третьего Рейха.
Нацистская идеология была формой сциентизма — верой в науку как в окончательный источник истины о мире и понимания того, как в этом мире жить».
Мне крайне интересно, какой именно «сциентизм» автор нашел, к примеру, в «Моей борьбе» Адольфа Гитлера. Свидетельств того, что Гитлер вдохновлялся учением того же Чарльза Дарвина, не существует (напротив, сам Чарльз Дарвин являлся противником расизма и евгеники; более того — мировоззрение Дарвина в ряде ключевых элементов противоречит нацистской расовой теории). Зато, заглянув в это сочинение и другие многочисленные высказывания «фюрера немецкого народа» (см. хотя бы Викицитатник), нетрудно заметить, что он неоднократно апеллировал к религии и Богу. Религиозные взгляды Гитлера, разумеется, были весьма далеки от христианской ортодоксии, но, безусловно, он верил в существование Бога и, видимо, даже считал себя его орудием. Более того, поклонники Гитлера иногда даже называли его «мессией немецкого народа».
Единственные сколько-нибудь «научные» составляющие мировоззрения нацистов — идея борьбы за существование как движителя истории (дойти до которой, однако, можно и без всякой науки, хотя Худиев в своей статье и ссылается на немецкого ученого Геккеля, придерживавшегося определённых ошибочных научных взглядов) и идея евгеники, «улучшения человеческой породы» (которая, однако, опять же, вовсе не требует научного мировоззрения — за евгенику выступал в «Государстве» знаменитый античный философ Платон, весьма почитаемый христианами как «христианин до Христа»). В значительной степени нацизм основан на псевдонаучных идеях вроде полигенетизма (идеи о том, что разные расы имеют разное происхождение), противоречивших взглядам Дарвина.
Изящно опускает Худиев и все прочие неудобные для его построений моменты — и то, что в некоторых стран Европы в межвоенный период союзные Германии фашистские движения носили религиозный характер (православные железногвардейцы, католики-усташи, муфтий иерусалимский; и даже некоторые раввины видели в Гитлере «борца с социализмом и атеизмом» — впрочем, среди поклонников Гитлера обнаруживается и неоиндуистка Савитри Деви), и то, что истоки расизма выводимы отнюдь не только из квазинаучных теорий социал-дарвинистов и евгеников, но и из религиозной картины мира — например, из идеи о том, что негры как потомство Хама прокляты Богом и предназначены для рабства (или из религиозной, хотя и еретической, концепции «преадамитов»).
Обошел он своим вниманием и культивировавшуюся в католической Испании идею «чистоты крови», в силу которой потомки крещеных евреев и мусульман постоянно находились под подозрением (заметим, что здесь в зародыше содержится та идея, которую Гитлер довел до логического конца — идея, что еврей по крови, даже ассимилированный, не может быть лоялен Германии). Или, к примеру, вопрос о влиянии на нацистов и нацистский антисемитизм антисемитской фальшивки, известной как «Протоколы сионских мудрецов» и созданной, видимо, вполне религиозными российскими черносотенцами.
Но вернёмся к «научным истокам нацизма». Обратим внимание, что Худиев применяет ровно тот самый прием, за который бичует апологетов атеизма, нападающих на религию. В одном случае он рассуждает так — во-первых, у религиозных конфликтов есть и вполне светские социально-политические причины, а во-вторых, для многих номинальных верующих их религиозность есть лишь одна из форм групповой идентичности. В другом случае он рассуждает так, как будто большинство жителей гитлеровской Германии и всё руководство зачитывало Геккеля до дыр. Хотя, для начала, тексты Геккеля как значимого ученого (как и серьёзные богословские труды) далеко не всякий обыватель банально «осилит» — не говоря уж о том, что игнорируются все объективные социально-политические причины прихода нацистов к власти (стремление германских элит к мировому господству, жажда «жизненного пространства на Востоке» и борьба с «красной опасностью»).
Отдельно стоит отметить любовь Худиева (как и некоторых других верующих) к апелляции к авторитету, иногда носящей совершенно бездумный характер. Причем этот авторитет совершенно не обязательно должен быть религиозным. В статье, где он силится опровергнуть тезис о религиозном происхождении многих войн, он пишет: «Так, например, «Энциклопедия войн», определяет религию как причину 121 конфликта из известных за всю историю 1763-х — что составляет 6.87%». Обратите внимание — Худиев ничего не говорит о том, откуда взята эта статистика и какой метод автор работы использовал для определения причин войн — этот тезис просто принимается на веру, поскольку он приятен автору и попадает в струю его рассуждений о религиозных войнах.
То же самое и в статье про Геккеля и нацистов: “Как говорил министр образования и культуры Баварии во времена Третьего Рейха Ханс Шемм, «Национал-социализм — это прикладная биология»”. Почему Шемм авторитетен в этом вопросе? В высшем нацистском руководстве заправляли другие люди. Худиев не упомянул даже о том, что Шемм погиб в авиакатастрофе ещё в 1935 году, когда нацистский режим только зарождался. До развязывания Гитлером мировой войны и нацистской политики геноцида, несмотря на свой радикальный антисемитизм, он даже не дожил.
Наконец, очевидно, что, несмотря на попытки нацистов придать своему расизму наукообразность, даже если считать, что расовые признаки, мол, определяют качества человека, не существует никакой единой «еврейской расы» — европейские евреи, евреи мусульманских стран и темнокожие евреи-фалаша различаются по своей расовой принадлежности (и даже разные группы европейских евреев, такие как сефарды и ашкенази, представляли из себя, по сути, разные народы). Расизм вовсе не был ноу-хау нацистов — он был, хотя и разной степени, распространен во всех колониальных державах Европы и Северной Америки — но расизм вполне может предполагать не только тотальный геноцид (весьма затратный и невыгодный), но и порабощение лишь с элементами геноцида.
Скажем, нацисты массово уничтожали представителей славянских народов, но полностью их вырезать не собирались — им нужны были рабы, и даже в Северной Америке колонизаторы не уничтожали вообще всех индейцев (это, впрочем, не делает нацистскую политику в отношении славян менее преступной, чем их политику в отношении евреев).
Практика тотального уничтожения некой группы людей по своему происхождению есть идея религиозная (недаром в Ветхом Завете именно священная, а не обыденная война, требует «заклятия», то есть поголовного уничтожения врага — см. Втор. 7:2). Идея, что Бог желает, дабы определенные народы были уничтожены, может быть обнаружена, например, в Ветхом Завете (в отношении мадианитян, амалекитян и народов Ханаана) — тексте, повлиявшем не только на иудаизм, но и на другие авраамические религии.
И это относится не только к авраамическим религиям. В некоторых священных текстах зороастрийцев говорилось о демоническом происхождении негров: «Хрáфстра. Авест. Животные и насекомые, считавшиеся «вредными», «порождениями Ангхро Майнью»; в системе зороастрийского дуализма противостоят благим «ахуровским» животным. В «младоавестийской» традиции к храфстра причисляются волки, черепахи, змеи, практически все земноводные, мухи и все бескрылые насекомые. Самое раннее свидетельство об обычае уничтожения храфстра относится к ахеменидскому времени (Геродот. I.140; см. также о древнеперсидском празднике «багая́диш» во внутритекстовом комментарии на с. 47), однако восходит этот обычай, по-видимому, ещё к индоиранской эпохе. Происхождение его неясно. «Видевдат» в числе «епитимий» во искупление тяжких грехов предусматривает в том числе уничтожение определённого количества храфстра (см. с. 108). В среднеперсидской ортодоксии храфстра причисляются к дэвам; в поздней традиции к храфстра приравниваются негры (см. с. 185, 195) и некоторые мифические народы-монстры — своеобразные «дэвовские расы» (см. с. 103, 177)» (И. В. Рак, «Зороастрийская мифология»).
В индуистской «Махабхарате» война Пандавов против Кауравов (в ходе которой Пандавы нарушили ряд правил войны и моральных норм своего общества) оправдывается, в частности, утверждением о том, что все воины, сражающиеся на стороне Кауравов — воплотившиеся демоны-асуры, и их уничтожение является угодным богам. Можно вспомнить и индуистскую легенду о сожжении змей (имеются в виду мифические разумные змеи-наги). Правнук Пандава Арджуны (некогда сжегшего в жертву богу огня Агни лес Кхандава со всеми его обитателями, включая разумных существ) царь Джанамеджая, узнав о гибели по вине царя нагов Такшаки своего отца Парикшита, произносит такую речь:
Теперь совершу я земли очищенье,
Теперь принесу я огню приношенье,
Согласно заветам, что мира древнее,
Огню будут преданы злобные змеи.
Жертвоприношение змей описывается автором в следующих красках:
Что было для чистого сердца страшнее,
Чем гнусные змеи, коварные змеи?
А ныне смотрели живые творенья,
Как топливом стали они для горенья.
Те самые змеи, сообщество злое,
Что ужас на все наводило живое, —
Бессильны, безвольны, покорны, трусливы,
Теперь устремлялись в огонь справедливый.
Разумеется, эти священные тексты появились за тысячелетия до «сциентизма».
Но я, похоже, слишком уж отвлекся от основной темы. Вернёмся к Худиеву и его двойным стандартам. Мы видим, что, когда речь заходит об отрицательных сторонах религиозности, он рассуждает во вполне материалистическом (я бы даже сказал, вульгарно-материалистическом) духе из серии «не мы такие, жизнь такая», по сути, сводимому к пресловутой формулировке «среда заела». Применительно к преступлениям нацистов он возлагает ответственность за них даже не на конкретные заблуждения ученых вроде Геккеля, а на «сциентизм» в целом, хотя среди «сциентистов» были и антинацисты.
Вообще подобный прием у религиозных апологетов встречается не так уж редко. Например, когда речь заходит о библейском (ветхозаветном) сюжете о приказе Бога уничтожить те или иные народы (сразу оговорюсь, что я не рассматриваю вопрос о подлинности описываемых событий), верующие любят ссылаться, в частности, на то, что, мол, тогда «время такое было» и высоким стандартам гуманизма взяться было просто неоткуда. Это нисколько не мешает тем же верующим в то же самое время верить в существование единого объективного стандарта морали, исходящего от Бога.
В общем, подобный метод аргументации в исполнении определённой части религиозных апологетов сплошь и рядом заставляет вспомнить замечательную формулировку из пьесы Кристофера Марло «Мальтийский еврей» (вряд ли его можно отнести ко всем апологетам, но к приемам аргументации части из них — бесспорно):
На хитрости и держится их вера,
Не простота, а хитрость — их слова.
В конечном итоге мы видим религиозную в строгом смысле слова убеждённость в том, что религия (в первую очередь «своя», разумеется) в принципе не может источником чего-либо плохого — в крайнем случае её «извратили» какие-нибудь нехорошие люди в мирских целях. И материализм для обоснования этой идеи идёт в ход не хуже идеализма.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: