Когда я говорю, что мне нравится группа «Цветы», всегда находится кто-то, подвергающий меня остракизму. Типа: может, тебе еще и «Самоцветы» нравятся? И Лещенко с Кобзоном? «Веселые гитары» и «Голубые ребята»?
Странно, но в восприятии многих это исполнители одного ряда. Да, стилистически большинство песен «Цветов» подходит под формат советского вокально-инструментального ансамбля, но на этом сходство заканчивается. От заскорузлых ВИА «Цветы» отличались интонацией, художественным мироощущением. В них не было пошлости, присущей советской песне – с официальной эстрадой у них имелись эстетические разногласия. И даже произведения членов Союза композиторов – Фельцмана, Пахмутовой – в исполнении «Цветов» звучали как-то не по-советски.
Группа возродилась в 1999 году, когда у Стаса Намина появился свой театр и потребовался коллектив, способный вживую озвучивать музыкальные спектакли. В 2000 году я взял у Намина интервью в связи с его первой постановкой – мюзиклом «Волосы». Тогда Стас рассказал много интересного помимо спектакля, поэтому ниже хочу привести некоторые фрагменты той беседы.
* * *
– Стас, свою первую группу вы сделали еще в школе? Макаревич в своей книге пишет, что в 4-й школе была группа с уникальным составом – Стасик Микоян, Алик Микоян и Гриша Орджоникидзе.
– Нет, в школе у меня не было группы, потому что школа для меня закончилась в четвертом классе. Потом меня перевели в суворовское училище, и первую свою группу я сделал в 1964 году уже там, называлась «Чародеи». Нас было трое – Толя Хлебников на басу, Слава Веселовский на барабанах, и я на гитаре. А Макаревич путает – группа, о которой он говорит, была не в школе, а во дворе нашего «дома на набережной», и называлась «Политбюро». У нас еще Володя Уборевич играл, внук командарма. Репетировали мы в красном уголке, играли Хендрикса, Роллингов, это был сюр. Представляете – в те времена, в красном уголке под знаменем Ленина орали: «I can’t get no satisfaction!» Алик, мой двоюродный брат, был на ударных, Гриша на басе. Когда я в 1968 году поступил в иняз, там была группа «Блики», меня приняли в нее гитаристом. Но они заканчивали институт, а я только поступил, мы проиграли год. А в 1969 я сделал «Цветы».
– Какова судьба Алика Микояна?
– Он занимается гоночными машинами, на «Формуле» где-то ездит. Иногда для себя что-то играет. Музыку он не бросил, но главное его увлечение сейчас – автогонки.
– А Григорий Орджоникидзе чем занимается?
– Гриша работает в ЮНЕСКО в Париже.
– «Цветам», насколько я помню, в 1974 году запретили выступать под этим названием на какое-то время?
– Не на какое-то время, а на всю жизнь. Но, как оказалось, на всю коммунистическую жизнь. Министерство культуры выпустило постановление о расформировании ансамбля и запрещении названия как «пропаганды идей хиппи и буржуазного образа жизни». «Цветы» существовали с 1969 по 1974 год, но поскольку пластинка вышла в 1972, то я говорю два года – с 1972 по 1974. После мы стали просто «Группа Стаса Намина», но люди понимали, что это те же «Цветы». Хотя не совсем, потому что состав был немного другой. Тогда играли Алик, Никольский, Сахаров и Фокин.
– Я читал, что когда ваша группа выступала в ФРГ в 1986 году, где следом за вами должен был играть Майлз Дэвис, его выступление задержали из-за того, что вас долго не отпускали.
– Да, было такое. У меня даже афиша есть, что мы с ним выступаем.
– Сейчас «Цветы» возродились, но в составе я не увидел ни одной знакомой фамилии, почему так?
– А какие должны были быть знакомые?
– Для меня «Цветы» – это вы, Лосев и Фокин.
– В классическом составе так, но сейчас это нереально. Лосев не может выступать по состоянию здоровья, Фокин последние двадцать лет живет в Америке в келье, он монах. У нас много музыкантов работало в разные годы, включая Саруханова, Малинина, Никольского.
– Что стало со знаменитым в конце восьмидесятых «Центром Стаса Намина»?
– Он сделал свое дело. Студия звукозаписи по-прежнему существует, дизайн-студия. Но мы больше не занимаемся группами. Тогда было время, когда рок-н-ролл был общественным рупором. Я чувствовал, что это тот язык, которым надо разговаривать, но сейчас другое время. Рок-музыки больше нет, с моей точки зрения. Она превратилась в эстраду, хотя форма осталась прежней – длинные волосы, громкие гитары и т. д. Но крика души, какой был у Хендрикса, Моррисона, Дженис Джоплин, уже не существует. Есть эстрадное представление в виде рок-музыки. Кто-то делает это профессионально, кто-то не очень, но мурашек по телу от одной бас-гитары, как раньше было, уже нет. Рупор убрали, через него общество больше не самовыражается. А через что – неизвестно. Может быть, через кино, или еще что-то. Может быть, что-то произойдет в виртуальном мире.
– Что вам сейчас интересно, кроме театра?
– У меня есть большое желание сделать московскую школу искусств здесь, в Зеленом театре. С семинарами, лекциями, начиная с древнекитайской культуры и кончая керамикой, дизайном, компьютерным дизайном. Привлечь известных профессоров и ученых. И обучать людей, уже имеющих другое образование, которым это интересно. Как, кстати, я обучался на Высших курсах сценаристов и режиссеров. Моим преподавателем был, например, Лев Гумилев. Я не просто читал его книги, а он лично два года преподавал мне. Нас там сидело десять человек, и он рассказывал, как устроена жизнь. У меня все это осталось в памяти. Там были и другие великолепные преподаватели. Я уверен, что если дать такую возможность, то многие будут с удовольствием ходить на занятия и общаться с педагогами. Есть уникальные люди, которые еще живы. Нужно дать им возможность проводить семинары для тех, кому это интересно, а не для студентов, которые тут же забудут все.
– Кто в мировой музыке оказал на вас наибольшее влияние?
– Наверное, Битлз и Роллинг Стоунз. Даже не могу сказать, кто из них больше. Все-таки Битлз, потому что они великие, и это не только музыка. Но и Роллингов я обожал. А из гитаристов – Хендрикс. У меня под его влиянием и стиль игры больше импровизационный, чем выученный.
– Вам нравится участвовать в джемах?
– В хорошей компании – да. Я с Фрэнком Заппой джемовал, и не только с ним. Недавно я записал пластинку, там со мной играют бас-гитарист Jimi Hendrix Experience Ноэл Реддинг, он приезжал недавно, я пригласил его, гитарист Эрик Белл из Thin Lizzy, Сергей Дюжиков и Юрий Валов из «Скифов». Такой получился неожиданный состав. У Дюжикова мы все учились играть на гитаре в свое время, лучше него никто не играл.
– Что вы любите слушать из современной музыки?
– Я слушаю этническую музыку и классическую. Рок меня сейчас не интересует.
– А в классике вам кто нравится?
– Трудно сказать, кого-то одного нет. Из наших – Прокофьев, Шостакович. А вообще, разные нравятся. Есть выражение, что существует два вида музыки – хорошая и плохая. Меня интересует та, которая хорошая, независимо от жанра.
– Как вы думаете, если бы вдруг наше телевидение стало давать не только попсу, но и рок, джаз, блюз, классику, этнику – люди стали бы это слушать?
– Думаю, что нет, только попсу и требовали бы. Первичны здесь вкусы народа и массовая культура страны. Мировоззрение рок-музыки не наше, оно здесь никогда не приживалось. Свобода протеста, которая в нем заложена, чужда нашей аудитории. Так же, как и джаз. Ни рок, ни джаз не имеют никакого отношения к нашей стране, с моей точки зрения. Попса и поп-музыка – тоже разные вещи. Поп-музыка – это жанр, а попса – это пошлость. Мне кажется, что и поп-музыка у нас не приживется, а попса будет всегда. Первичны здесь вкусы масс. Если раньше запрещали Гребенщикова, «ДДТ» и других, то сейчас их не пускают на телевидение, потому что они никому не нужны. Их никто не запрещает. Если Высоцкий был героем нашего народа, то Шевчук не стал им потому, что он рок-музыку играет. Хотя по всем критериям он мог быть героем не меньше, чем Высоцкий. Это и масштаб личности, и стихи, и потрясающий мелодический талант. Но оттого, что говорил языком рок-музыки, он не стал народным. Такова национальная культура. Во Франции шансон, в Италии своя музыка. У нас тоже есть национальная культура: последние семьдесят пять лет она называлась «советская песня», а попса – это внебрачная дочь советской песни. Она близка, родна, она той же крови.
– Но по своей чудовищности современная попса перекрыла даже советскую песню, согласны?
– Да, согласен. Тогда происходило насаждение лжепафоса министерством культуры, а сейчас это существует просто от безвкусицы. Но основа та же самая.
– Советские худсоветы, при всей их негативности, как-то сдерживали явную бездарность?
– Я не хочу это обсуждать, мне не хочется критиковать эту культуру. Потому что тогда надо критиковать не только попсу, но и политику, экономику. По большому счету, плебейство в политике, в Думе – результат одного и того же бескультурья, одной и той же дыры в пространстве. Мы еще не вышли из коммунистического свинства и не вошли в цивилизацию. А этот период – между – один из самых страшных в истории страны и народа, потому что такое впечатление, что и выхода нет. Хотя он, конечно, есть, но много времени пройдет.
– Что будет происходить в музыке ближайшие лет десять?
– С моей точки зрения, должна появиться какая-то новая музыка, которая ближе к этнической. Был такой пакистанский певец Али Хан, его записал Питер Гэбриел на своей фирме Real World, которая культивирует эту музыку. Армянский инструмент зурна вдруг стал невероятно популярным в мире. Говоря об этнической музыке, я имею в виду образцы, которые были неизвестны, но вдруг оказалось, что это близко и нужно целому человечеству. Никто новую музыку не придумал, ее просто взяли и вытащили. Я думаю, что-то может родиться на основе этнических глубин. Всегда будут существовать джаз и классическая музыка, это никуда не денется. Будет и поп-музыка, ведь развлечение тоже должно быть. А если говорить про новое самовыражение, то, наверное, людей будет трогать музыка, пришедшая на основе этнической и классической. Но это только догадки.