Все части детектива здесь
Вот так я и знала! Как только приснится этот сон – пиши, пропало! Обязательно будет трyп.
– И чье это тело? Анфисы? Натальи? Или Василисы?
– Не то, не другое и не третье.
– А чего вы тогда мне звоните?
– Ну, дело в том, что это очень давнее захоронение, там только останки кое-какие. Но вот что интересно – на этих останках истлевшие следы школьной формы, белых бантов, гольфиков и обуви.
Часть 7
Стараясь сохранять спокойствие, кидаю взгляд на оперативников, шепотом извиняюсь и выхожу в сени.
– Что? Как это ранен? Он же поехал в детдом, там остался кто-то то ли из учителей, то ли директор!
– Так и есть, Маргарита Николаевна. Когда мы выходили из детдома, пaцaнвa, лет двенадцать-тринадцать, начала скандировать: «Смерть пoлицaям!», и один из них кинул довольно увесистый булыжник. Булыжник попал Климу по голове.
– Господи, но почему у нас что не день – то какое-нибудь происшествие?! Ладно, я скоро закончу здесь и по пути домой заеду к нему в больницу. Где он лежит? И как чувствует себя?
– Врач сказал, что у него сотрясение. Он в Центральной больнице, в травматологии.
– Ладно, спасибо. А этого любителя пошвырять булыжники задержали? – получив утвердительный ответ, я заканчиваю звонок и негромко ругаюсь – твою... дивизию...
Возвращаюсь в дом, опера вопросительно смотрят на меня.
– Потом – говорю я, давая понять, что сейчас не время говорить о том, что случилось с Климом – итак, Прошин, вы что-то начали рассказывать. Я вас очень внимательно слушаю.
– В тот день, когда мы видели дочь в последний раз, она пришла из школы вся в слезах. Оказалось, что ее одежда пропахла куревом и над ней стали смеяться... Мы с Настей, когда пили, курили много, сами понимаете, какое амбре стояло в квартире – запах алкоголя, смешанный с запахом табака. У нее случилась настоящая истерика, она кричала, что ненавидит нас, и зачем мы ее родили, если она нам не нужна, и что она не может больше жить в таких условиях. Настя пыталась успокоить ее, но Наташа кричала все громче. А потом схватила со стола пузырь и изо всех сил шмякнула его о пол. Тогда Настя замахнулась и ударила ее по лицу. Наташа выбежала из квартиры, и больше мы ее не видели.
– Это все, что вы можете рассказать о том дне, Прошин?
– Да. Я не думал, что так получится. Мы думали, что она отойдет и вернется, идти-то ей было некуда.
– Она в этот день домой не вернулась?
– Я не знаю. Мы с Натахой завалились спать, проснулись только утром, с ужасной головной болью, сходили за опохмелом. А на следующее утро пришла ее классная руководитель и сказала, что Наташи уже два дня нет в школе.
– Понятно. Прошин, у вашей дочери были друзья, подруги?
– В школе был кто-то... Но... мы не знали. Домой она никого не водила – стыдилась.
– Она мечтала о чем-то? Была у нее какая-то мечта?
– Да. Чтобы мы бросили пить. Она даже хотела поступить на нарколога. Но где нам оплатить было ее образование – все пропивали и не работали. В итоге я совсем один остался.
– Прошин, вы понимаете, что частично, но причастны к исчезновению девочки? Если бы вы не бухали, Наташа не сбежала бы из дома, и не пропала бы на тринадцать лет.
– Да. Только я один во всем виноват. Жена бы не стала пить, если бы я не бухал... Теперь я совсем один и мне остается только рассуждать и думать о том, что вся моя жизнь – сплошная ошибка.
– Вы, Прошин, молитесь, молитесь о том, чтобы наша версия оказалась верна, и чтобы ваша дочь была жива. Тогда можно будет считать это милостью по отношению к вам. Потому что, не мне об этом судить, но заслуживаете вы совершенно другого.
Он склонил голову и часто закивал. Мне больше нечего было сказать ему. Знал он очень мало, а все потому, что тогда его мозг был затуманен алкоголем.
Мы садимся в машину, и я рассказываю ребятам про передрягу, в которую попал Клим. Да уж, без него теперь дело будет двигаться медленнее... Но ничего – нам не впервой. Тем более, на Климе все заживает, как на собаке.
В больнице мне быстро помогают попасть в травматологическое отделение, а потом беспрепятственно провожают в палату.
– Маргарита Николаевна! – окликает меня пожилой врач. Интересно, откуда знает меня? Подхожу к нему, а он выдает – вы бойцу своему накажите, чтобы он домой-то не рвался. Оно ясно-понятно – служба, но ему бы полежать, подлечиться. В конце-концов, сотрясение – это ведь не шутки.
– Хорошо, скажу – улыбаюсь я – а... откуда вы меня знаете?
– Да я у вас свидетелем по одному дельцу проходил, вы уж и не помните, наверное. Сколько у вас таких-то, как я.
– Много – говорю ему и открываю дверь палаты – а за заботу о моем сотруднике большое спасибо.
У Клима перевязана голова. Вид у него настолько несчастный, что мне хочется обнять его, как маленького ребенка.
– Клим – говорю ему и ставлю на тумбочку пакет с фруктами и соком – ну, как тебя угораздило-то так неосторожно?!
– Марго, да кто бы знал, что от этих задрипанных малолеток такого ожидать можно? И главное, как точно рассчитал, гад! Кинул этот камень, да прямиком мне в затылок. Помню только, что он сам, походу, опешил и испугался, потому что застыл на месте. Тут его ребята и взяли. Остальные-то, кто поддерживал, в стороны рассыпались – тоже труханули. А с этим что теперь будет?
– Пока не знаю – говорю ему – возможно, в колонию поедет.
– Слушай, Марго, я же тебе рассказать должен...
– Нет-нет, Клим, все завтра. Сейчас отдыхай. Я тоже устала, как собака – и мне нужен отдых, да и Руслан уже обзвонился. И слушай, я тебя очень прошу – не дергайся из больницы. Сотрясение – это тебе не шутки. Отлежись, вылечись. Я пока справлюсь, в конце концов, ребята-опера всегда на подхвате.
Он хочет начать со мной спорить, но я прикладываю палец к губам:
– Шшш! Молчи. Это приказ. Если сбежишь или выпишешься раньше срока – отправлю в больницу долечиваться, от работы отстраню.
– Да, блин, Марго! – начинает он возмущенно.
– Все, Клим, до завтра. Приеду навестить – все мне расскажешь.
Сейчас домой. Но сначала в комитет.
Я сижу в допросной, когда приводят этого самого героя – Деревянного Павла Алексеевича. Ну, что же, чего и следовало ожидать – подросток с наглой моськой и таким выражением лица, словно он ничего в жизни не боялся и не боится.
– Ну, что же, господин Деревянный! – говорю ему, листая его личное дело. Потом кидаю взгляд на женщину, сидящую рядом – нашего психолога – вам прямая дорогая в тюрьму!
– Да не гони фуфло, тетка! – насмешливо откидываясь на стул и громко чавкая жвачкой, заявляет он – я несовершеннолетний!
– Ну, Деревянный, я думала, вы не такой уж деревянный, но видимо, ошибалась. Разве вы не знаете о том, что у нас в стране имеются колонии для несовершеннолетних? А там, Деревянный, с вами валандаться, как в детском доме, никто не будет. Там вам покажут небо в алмазах, так что ваша показная спесь очень быстро с вас слетит. Как пыль.
– Я никуда не поеду! – заявляет он – вы права не имеете!
– О правах заговорил, Деревянный? А где, скажи-ка мне, мил-друг, в твоих правах указано, что ты имешь право ранить сотрудника при исполнении. Сотрудник в больнице, между прочим. Шутки кончились, Деревянный, добро пожаловать во взрослую жизнь. Кстати, поедешь ты или нет – спрашивать никто не будет, кинут в «воронок» - и всех делов.
Он сникает от моих слов, низко опускает голову, но не может же такой орел вот так просто сдаться!
– Да мы терпеть не можем полицейских! Нафиг они суются в детдом, это наша территория!
– А чего ты их терпеть не можешь, Деревянный? Или совесть нечиста? А может, ты кого-то уже... того... тем же камнем, а?
– Че?! – подпрыгивает он – да я! Я ведь не убийца, не преступник!
Несильно хватаю его рукой за ухо, так что он начинает кривить лицо, но еще пока не орет от боли – остатки гордости пока на месте.
– Не убийца? – шиплю я – не преступник? Так вот тот, кого ты сегодня полицаем назвал, как раз ловит убийц и преступников! А ты ему в этом помешал! А знаешь, друг Деревянный, что здесь иногда, в таких делах, счет идет на минуты даже. Так вот из-за тебя сегодня кого-то может не стать на свете!
– Я не хотел! – вопит он – не хотел! Бес попутал!
– Бес? Так я тебе сейчас и покажу беса! - я беру трубку телефона – алло, Роб! Ты еще на месте? Слушай, сколько там, у тебя в морге, трупов? Пять? Всех выкати, холодильники замкни. В двери оставь ключ. Тут у нас господин Деревянный очень желает на экскурсию в морг! На ночь! Я сама его закрою!
В глазах Деревянного читается ужас и страх. Он смотрит на психолога, ища у нее защиты. Потом кричит:
– Сделайте же что-нибудь! Вы же психолог!
– Я ничего не знаю! – решительно заявляет она – и ничего не слышала!
Деревянный закатывает глаза и мешком валится на стул. Мы с психологом тихонько прыскаем.
– Вась – я шепотом зову оперативника из коридора, показываю ему на Деревянного – придет в себя, увезите его в детдом. Да предупредите – если будет лишнего болтать, экскурсию в морг ему обеспечим на две, а то и три, ночи.
Мы с психологом уходим, и наконец-то я еду домой.
– Марго! – укоризненно говорит мне Рус – ты, похоже, скоро на работу жить переедешь!
– Прости, Рус, у всех и так головы скоро взорвутся от этого дела, а тут еще и происшествия разные.
Я рассказываю ему про то, что случилось с Климом, а потом в лицах пересказываю разговор с Деревянным.
– Да уж, Маргарита – качает головой муж – ты сама не хуже гестапо.
– Таких, Руслан, нужно бить их же оружием.
– О, Маргарита, пройдет время, и этот твой Деревянный опять примется за старое.
Ночью мне снится опять тот же сон, что снился накануне находки у сорок пятой школы. Он повторяется точь-в-точь, как тогда, ничего не меняется. От этого мне становится страшно, и я просыпаюсь в ледяном поту. Тут же просыпается и Руслан. Он вообще очень чутко спит и кажется, даже во сне чувствует меня.
– Маргарита? Опять дурной сон?
– Да. Тот же самый. Черт! Неужели, опять будет тело девушки? По моим подсчетам, так не должно быть.
– Марго, ты не можешь знать мыслей преступника.
– Ты прав, Руслан. И это грустно.
– Ладно, не теряй надежды. У вас же уже есть какие-то идеи, наверняка.
Идеи есть. Только те, что подкинул мне мой педагог-психолог я озвучивать ему почему-то не стала. Наверное, не захотела обидеть тем, что обратилась к своему, а не к его психологу. Впрочем, если этот подонок, похититель, решит еще кого-то убрать, то мы все равно не сможем поймать его – у нас нет никакой информации.
Ладно, сначала в комитет, уже потом к Климу в больницу. Как только приезжаю, ко мне тут же приходит шеф.
– Марго, дитя мое, мне неудобно тебе об этом говорить – он стоит за моей спиной и мнется. Направляю на него маленькое карманное зеркальце, в которое смотрюсь сама.
– И все-таки? Может, скажете? – медленно оборачиваюсь. Вид у шефа смущенный и какой-то помятый.
– Марго. Твои методы... гм... воспитания молодого поколения... гм... несколько не вяжутся с общепринятыми нормами этого воспитания.
– Уже настучали – усмехаюсь я – Евгений Романович, да какие, черт подери, нормы?! Это же преступники малолетние! Он сегодня кинул камень в голову Клима...
– Вчера – поправляет шеф – вчера...
– Да это неважно – морщусь я – я же образно говорю. Сегодня он кинул камень в голову Клима, а завтра он убьет кого-нибудь!
– Ну, это слишком радикально – заявляет шеф – слишком.
– Ну какой слишком? Ну, вы посмотрите, это же бардак настоящий! Что происходит внутри этого детдома, если воспитанники орут «Смерть полицаям!»? Это же бардак, Евгений Романович! Я бы на вашем месте наоборот взяла на карандаш этот детдом и куда надо информацию бы отправила.
– Ладно, работай, Марго. Я тоже попозже к Климу съезжу.
Шеф спешит уйти. Оно и понятно – когда я прошу кого-нибудь «взять на карандаш», убрать это из моих планов очень сложно, и я не успокоюсь, пока не добьюсь этого от шефа. Зная это, он и спешит ретироваться.
– Марго! – входит Даня – как там Клим?
– Да на волю рвется – говорю я – пригрозила ему, что не допущу до работы, если как следует не вылечится.
– И правильно. Теперь к делу. В общем, я отыскал всех родных всех девушек. Проверил пересечения между ними, но ничего не обнаружил, то есть нет такого родственника или близкого, который был бы вхож в каждую семью. Вот адрес родителей Василисы Звягинцевой. Сама поедешь или сказать оперативникам, чтобы сюда их доставили?
– Нет, я сама съезжу, спасибо, Даня. Но сначала заеду к Климу.
– Слушай, только одна не катайся. Мало ли что творится у этих многодетных. Судя по их равнодушию к дочери, там может быть все, что угодно.
Беру с собой сотрудника, сначала нужно заехать в больницу к помощнику. Он сидит и смотрит фильм по телефону. Забираю его.
– Клим, с ума сошел? Тебе отдыхать надо!
– Да ладно, Марго! Тут скука смертная!
– Нет, Клим! Я телефон у тебя заберу! На работе только получишь!
Рассказываю ему про Деревянного и его позор. Клим усмехается:
– Ну, ты даешь! От шефа не получила потом?
– Ну, высказал он мне... Ладно, давай, что-нибудь ты нарыл в этом детском доме?
– Представляешь, там до сих пор та директор, что была пятнадцать лет назад
– Вот как? И что она тебе поведала? По какой причине девочка шаталась по городу?
– А причина очень простая. Анфиса была не совсем сиротой. У нее была бабушка. Родители девочки погибли, когда ей было десять, но опека не позволила бабушке взять внучку себе – бабушка уже на тот момент была глубоко больным человеком. За ней ухаживал соцработник, но Анфиса выбила у директора разрешение навещать ее.
– Бабушка сейчас жива?
– Ну, нет конечно, Марго! Она умерла уже. Говорю же – болела. Так вот Анфиса ездила к ней каждый вторник и субботу. Девочка была ответственной, потому директор не боялась, что она загуляет или пропадет. В тот день Анфиса уехала, и ее хватились только вечером, когда не досчитались на ужине. Решили, что она осталась ночевать у бабули, такое не разрешалось, потому думали, что когда она объявится – накажут. Но и утром Анфиса не появилась. Поехали к бабушке. И там выяснилось, что Анфису она вчера так и не дождалась.
– То есть девочка пропала по дороге к бабке?
– Именно так.
– А что вообще про нее директор рассказывала?
– Ну, что... Училась хорошо, в обиду себя не давала, бойкая, уверенная, сама еще наоборот могла накостылять кому-нибудь. Мечтала поступить в театральный.
– Ну, вот и зацепка, собственно. Думаю, именно на это похититель и поймал девушку. Представился каким-нибудь там продюсером, напел в уши, потом пригласил для съемки. Ничего сложного.
– Ну, вообще, ты права, конечно.
– А что милиция? Искали, допрашивали?
– Да. Опросили всех в детдоме, кто хотя бы что-то мог знать о девушке. Отследили камеры видеонаблюдения, которые на тот момент были. Она села на автобус на остановке, но на той, где ей нужно было выходить, не вышла.
– И что это значит?
– Ну, вероятно, то, что вышла она где-то раньше, и скорее всего, по собственной воле.
– А эти остановки, которые находятся между – их проверяли?
– Да, но камеры тогда были не везде. Проверили четыре остановки – там она не выходила.
– Подожди, я не поняла – ты откуда все так подробно знаешь?
– Ну, Даня же нашел тех полицейских, которые занимались розыском пропавших девочек. Вот я с теми, которые искали Анфису, и поговорил. Мне кажется, они единственные, кто не халатно отнесся к поискам. Я сначала с ними поговорил, потом в детдом поехал.
– Ну, ты многое успел. А у Анфисы были друзья?
– Да, у меня в телефоне список, я скинул его сегодня Дане. Слушай, Марго, может, подсуетишь оперов, пока я тут валяюсь? Одной тяжело будет. Вон скольких опросить надо.
– Конечно, подсуечу. А вот с родителями Василисы поговорю сама.
Мы с оперуполномоченным подъезжаем к старой пятиэтажке, поднимаемся на пятый этаж. За дверью нужной нам квартиры шум, гам и невероятный ор – кто-то с кем-то ссорится. Опер изо всех сил долбит кулаком в дверь.
– Звягинцевы, откройте! Это следственный комитет!
За дверью наступает тишина. Слышатся шаги.
– Откройте, или мы вынуждены будем взломать дверь! – кричу я.
Через несколько минут дверь открывается. Пред нашими глазами предстают женщина и мужчина. Он – в застиранной серой майке и вытянутых на коленях трениках, лицо лоснится от пота, щеки красные, видно, что любит поесть. Она здоровая, фигура искажена многочисленными родами, волосы накручены на бигуди, засаленный халат еле сходится на пышной, большого размера, груди. Мне почему-то приходит в голову, что хорошо было бы сфотать ее на телефон и показать Русу, как антипример многочисленных родов и домохозяйства.
– Тамара Гавриловна? – уточняю я и перевожу взгляд на мужика – и Сергей Архипович?
Они синхронно кивают.
– Я полковник Жданова. Давайте пройдем к вам в квартиру и поговорим об исчезновении вашей дочери Василисы.
– А чего о ней говорить? – спокойно спрашивает мать – замуж она вышла! Вышла и сбегла с Васькой Федоровым из соседнего двора.
– А что, Васька Федоров тоже пропал? – интересуюсь я.
– Нет, он уехал в М-ву. И эта дура за ним подалась.
– Подождите – говорю я – откуда такие сведения?
– А что тут думать еще? Она только и мечтала, как свалить от нас!
– Но вы же в полицию заявляли?
– Это для порядку – утверждает мать Василисы. Мужчина же ничего не говорит – только кивает ей и поддакивает.
– Подождите... То есть вам абсолютно плевать, что с вашей дочерью?
– А что? Она отрезанный ломоть, девка самостоятельная, захотела взрослой жизни – да за ради бога!
Я смотрю на опера, и кажется, взгляд мой довольно красноречив.
– Тамара Гавриловна, а вас не смутило то, что за двенадцать лет ваша дочь ни разу не дала о себе знать?
Впрочем, глупый вопрос я задала – ну что может смутить эту многомамку с тупыми рыбьими глазами? Вот от таких и рождается неприязнь к многодетным. Понятно, что не все такие, но когда видишь таких вот клуш, хочется перерезать ту ниточку, которая у них в голове уши держит в черепной коробке. Впрочем, это не поможет.
– А чего мене смущаться? Взрослая баба, сама уже, наверное, мать, времени у ей нет звонить да по гостям расхаживать.
– То есть дочь ушла вот так – внезапно, без вещей, без всего, а вы считаете это нормальным?
– Вещи? А что вещи? Стоящий мужик вещи ей и так купить. А Васька Федоров – мужик стоящий!
Мой ошалелый взгляд вгоняет опера в ступор.
– Слушай, мне кажется, мы сюда зря пришли.
Я холодно прощаюсь с хозяевами и, выйдя из подъезда, говорю оперуполномоченному:
– Мне кажется, она не совсем здорова.
– Мне тоже так кажется.
Мы садимся в машину и закуриваем по сигарете. Господи, на моем пути встречались разные. Но чтобы такие тупые и ограниченные!
Раздается звонок.
– Маргарита Николаевна, у нас тело обнаружено!
Вот так я и знала! Как только приснится этот сон – пиши, пропало! Обязательно будет труп.
– И чье это тело? Анфисы? Натальи? Или Василисы?
– Не то, не другое и не третье.
– А чего вы тогда мне звоните?
– Ну, дело в том, что это очень давнее захоронение, там только останки кое-какие. Но вот что интересно – на этих останках истлевшие следы школьной формы, белых бантов, гольфиков и обуви.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.