"Если когда-либо нация была развращена человеком, то американская нация была развращена ВАШИНГТОНОМ."
— Aurora General Advertiser, 1796
К концу своего второго президентского срока Джордж Вашингтон был не в духе. Мантия всеобщего уважения, некогда делавшая его практически неуязвимым для критики, давно спала. Теперь, готовясь удалиться на покой в Маунт-Вернон после десятилетий службы своей стране, он оказался в эпицентре партийных распрей ("оклеветанный в прессе шайкой бесчестных писак", как он сам выразился) и преданный такими людьми, как Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон, которых он когда-то считал близкими друзьями.
"Святой Вашингтон", как с сарказмом окрестила первого президента газета Aurora General Advertiser, был обвинен в монархических замашках, особенно после подписания Договора Джея (англо-американского договора о торговле), который некоторые считали чрезмерно выгодным для "аристократической" Британии и пагубным для революционной Франции. "Он устраивает приемы, как король, — писал Филип Френо в Jersey Chronicle, — принимает поздравления с днем рождения, как король; принимает послов, как король; заключает договоры, как король; отвечает на петиции, как король; привечает бывших врагов, как король... впитывает лесть, как король, и бросает в лицо неприятную правду". (Неудивительно, что Вашингтон называл Френо "этим негодяем".)
Критики не унимались — "словно пчелы, неустанно работая, чтобы излить свой яд", писал президент. В газетах его изображали идущим на гильотину, а некоторые даже пили за "скорую смерть генерала Вашингтона". Но, как написал будущий президент Вудро Вильсон в журнале Harper's в 1896 году, "Люди, которые насмехались и злословили, говорили о захвате власти и импичменте, называли его трусом, бездарностью, предателем — не видели на его лице и тени волнения, когда он непоколебимо шел по выбранному пути".
Вашингтон действительно хранил молчание перед лицом этой ядовитой критики — по крайней мере, на публике. В частном порядке, однако, он вел себя менее стоически. Уставший, больной и глубоко уязвленный Вашингтон в письме к Томасу Джефферсону, которого он обвинял в тайной поддержке многих нападок, дал волю своей боли: "До последнего года-двух я и представить себе не мог, что партийная борьба может зайти так далеко, как это происходит сейчас", — писал Вашингтон 6 июля 1796 года. Президент выразил недоумение и негодование по поводу того, что после всех его усилий по сохранению нейтралитета США в бесконечном противостоянии Британии и Франции "меня обвиняют в том, что я враг одной нации и марионетка в руках другой". Еще больше его потрясли те оскорбления, которые использовались для доказательства иностранных связей его администрации — "в таких преувеличенных и оскорбительных выражениях, которые вряд ли можно было бы применить к Нерону, злостному должнику или даже обычному воришке".
"Но хватит об этом, — закончил Вашингтон свое письмо, — я уже высказал больше чувств, чем намеревался".
Утомленный и разочарованный президент сдержал свои чувства в прощальном обращении, опубликованном три месяца спустя. Первоначальный черновик был полон гнева Вашингтона по поводу несправедливого к нему отношения, особенно со стороны партийной прессы того времени.
"Некоторые газеты Соединенных Штатов преисполнены всей той желчью, которую только способны извергнуть разочарование, невежество и злонамеренная ложь, — писал он в одном из ранних вариантов обращения, — чтобы исказить мои политические взгляды и привязанности; чтобы очернить мою репутацию и ранить мои чувства; и чтобы подорвать, если не полностью разрушить, то доверие, которое вы мне оказали".
Однако в окончательном варианте Вашингтон проявил лишь благородство, готовясь покинуть свой пост и передать власть — добровольно, в отличие от тех монархов, с которыми его так несправедливо сравнивали.
Бесконечные распри он оставил будущим поколениям.