Бехэйма предчувствовала славную охоту. Сегодня ночью она добудет достаточно мяса, чтобы залечь в спячку на следующие семь дней. Мысль о сытом сне приводила ее в восторг, отчего подрагивали чешуйки на бугристой, обросшей жиром спине. Мышцы налились кровью, а сухожилия натянулись в ожидании броска. Но она не спешила.
Жертвы прятались в пещере. А люди, особенно в пещерах, очень любили разжигать огонь. Потому что боялись того, что скрывалось во тьме, того, что может прийти и отобрать отобранное. Бывшие жильцы этого места, такие как медведи или львы, вполне могут потребовать свою собственность обратно. А заодно и неустойку в виде плоти захватчиков. Вот и приходилось маленьким, слабым, но не глупым человечках уповать на свою сообразительность.
Огонь Бехэйме не был страшен. Он был неприятен, немного слепил и самую малость ослаблял, но не более. Если, конечно, держаться от него на приличном расстоянии и не прыгать в костер. Она не была диким зверем, который в припадке страха и ярости атакует людей с факелами, а потом, ожидаемо получив отпор, скрывается в ночи, чтобы зализать подпалины. Она стояла выше них, хоть и носила звериное имя. Она была разборчива в пище – жесткая человечина не входила в ее рацион, пускай изредка, в голодные времена, и приходилось питаться неосторожными путника и загулявшими пастухами. Все же, пожирать агнцев куда как приятнее, да и полезнее. После двух-трёх таких банкетов на теле повисала новая объёмная складка, а это означало, что ее богатство росло.
На ночь люди загоняли стадо внутрь. Именно оттуда придется Бехэйме извлекать добычу. Причём делать это тихо, чтобы не разбудить стражей. А их там , по ее подсчетам, было трое. Двое совсем старых, подслеповатых пса и пастух. На собак можно не обращать внимание – они страшны только если услышат или учуют ее приближение. Их легко вырубить ядовитым плевком или обмануть. А вот с пастухом придется повозиться. Молодого, отважного, хоть и глупого человечка так просто не возьмешь. Здесь требовался другой подход.
Тело Бехэймы начало преображаться: покрытая роговой чешуей фиолетовая кожа посветлела и размякла, сделавшись неотличимой от человеческой. Массивные ноги-колонны истончились, вспухшее от голода пузо втянулось, а чудовищная пасть, набитая жвачными зубами и клыками, вмиг стала походить на человеческий рот. Все остальное также трансформировалось – губы стянулись в милый бантик, глаза налились голубизной, хоть и сохранили желтоватые нечеловеческие искорки. Редкая шерстка, до того укрывавшая шишковатую голову, пошла в рост. Да и те самые шишки, издав лопающийся звук, втянулись в череп.
Бехэйма превратилась в юную красавицу. Она была обнажена. От ночного холода соски на ее грудях затвердели, по коже побежали мурашки – она дрожала. Преображение почти завершилось, осталось только подправить голос. Но все скоро встанет на свои места, и ничто больше не сможет выдать в ней вечно голодную повелительницу дикого ночного мира.
Последний штрих – и образ будет закончен. Нужно было отбить запах смерти и безумия, которым была пропитана сама ее суть.
Бехэйма ударила ногой по земле, потом другой. Шлепнула ладонями по бедрам и завопила, уже по-человечески, но от этого не менее пугающе. Стайка разбуженных птиц, прочирикав что-то ругательное, снялась с ветки и улетела подальше от надвигающейся беды. Дождевые черви, первые услышавшие ее зов, высунулись из земли, но ей были нужны не эти жалкие создания. И даже не бесполезные змейки, что покорно приползли к ногам, – она ждала другого зверя. И он подал голос.
Отчаянный рев разорвал дурман ночи. Тёмная глыба леса до этого захлебывавшаяся в завываниях и попискиваниях в вмиг притихла. Все живое насторожилось и прислушалось, ведь шел генерал диких лесных войск, ставленник повелительницы голода и беспощадности – медведь.
Окровавленная морда зверя проступила из мрака чащи, с губ его хлопьями падала розовая пена. Привнесённые Бехэймой гнев и голод, раздирали примитивный медвежий дух. По дороге зверь вспорол брюхо неосторожному сонливому кабану, но к мясу не притронулся, ведь есть ему не хотелось. Он жаждал крови. Не обычной вкусной и питательной крови, а той, что потушит в нем разбушевавшийся огненный шторм. Но мир к нему так и не пришёл, поэтому он был вынужден откликнуться на призыв повелительницы. Возможно она смилостивиться и дарует покой.
– Ты пришел, мой друг, – зазвенел голосок переродившейся Бехэймы, – я знаю как тебе тяжело. Этот голод также и во мне. Но скоро мы насытимся телами врагов.
Медведь покорно склонил голову, дав себя погладить.
– Иди, царь леса, и возьми их жизни. Они по праву твои.
Зверь зарычал пуще прежнего, все его тело напряглось совсем не по-медвежьи, скорее по-кошачьи, и через секунду распрямилось в прыжке. Он перелетел через ощетинившуюся кольями ограду и набросился на караульного. Тот попытался предупредить соплеменников, но воздух так и не дошёл до его рта, а вырвался клокотанием из разорванного горла. Первая жертва принесена. Медведю немного полегчало – неудержимая ярость отступала.
С остальными было сложнее – они проснулись, поэтому прирезать их во сне не получится. Придётся вступать в бой.
Началась свара. Люди хватались за копья и факелы, кричали что-то бессвязное, пускай и грозное, но враг ведомый страшной волей властительницы голода был непоколебим. Он ломал древки и шеи воинов, он вырывал руки, сдирал лица одним когтистым взмахом. Всякая жизнь падала ниц пред вестником неминуемого. А Бехэйма хохотала, глядя на кровавое безумие, и жаркие слезы вожделения с пыльным грохотом падали на сухую листву, разжигая под ногами древнее всепоглощающее пламя.
Медведь отшвырнул изорванное тело последнего врага, издал протяжный рев и потеряно уставился на повелительницу.
– Ты славно потрудился, воин, – таинственно сказала Бехэйма, – но осталось ещё кое-что.
Она склонилась к медвежьему уху, что-то шепнула. Он покорно исполнил просьбу – у ног Бехэймы образовалась зловонная куча медвежьего дерьма.
– Теперь ты свободен, мой воин, – сказала повелительница торжественно, – я отпускаю тебя.
Услышав это, воин испустил булькающий рык и свалился наземь израненной горой мяса.
Миссия была успешно выполнена. Дальше Бехэйма справится сама. Ведь скрывающиеся в пещере враги хоть и казались на вид совсем безобидными, но на самом деле представляли из себя грозную силу. Можно ли опасаться двух слепых псов и мальчишку пастуха? Можно, даже нужно, потому что слепы были псы не спроста, и старость отнюдь не отняла у них силы. Если обычная дворняга могла учуять человека за многие километры, то эти отродья чувствовали не просто запах тела, они знали как пахнут ваши мысли. Но только через аромат плоти. Поэтому следовало заглушить его чем-то более вонючим. Таким, как медвежье дерьмо.
Бехэйма принялась обтираться зловонной массой, но ни чуть не выказывала отвращения. Ничто не могло нарушить ее сосредоточенного раздумья.
«Что же мне делать с пастушком? Какая сила притаилась в нем на этот раз?»
Совсем недавно он был ручьём, которому ничего не стоило обвить противника извилистым телом и удушить ледяным потоком. Псы учуяли страх холода, но Бехэйма была, как никак, повелительницей голода. А где голод – там и жажда. Она просто выпила обжигающий льдом ручеек. Пусть горло ее обуглилось, а тело почти окаменело, но она победила его.
В другой раз предстал перед ней злобный юнец в роли хлеба. Увидев свежеиспеченный каравай, она не поверила своим глазам. На секунду даже промелькнула мысль, что он решил покончить с собой. Разве можно справиться с голодным вожделенной едой? Но второй мыслю было: «А не заманивал ли он ее в ловушку?» Конечно, заманивал. Вот только не смогла она распознать уловку, а время заканчивалось, пришлось принимать решение. Она проглотила хлеб, забрала агнцев. Уже решила, что все обошлось, как тут же ее безразмерная утроба полыхнула жаром, какого она никогда не ощущала. Живший в ней с рождения голод, столь родной, и даже милый, разросся до таких пор, что тело несчастной Бехэймы начало поглощать самоё себя. Промедли она хоть немного и не стало бы великой охотницы на агнцев. И тогда она слепила из глины и конского семени гомункула, который вызрел у нее в подмышке за семьдесят три секунды. Все это время ее нутро не прекращало переваривать себя, отчего она умерла двенадцать раз и воскресла в двадцати одном случае.
Вызревший гомункул был тридцати семи сантиметров ростом, поэтому идеально подошёл для защиты от хлеба. Стоило только порезать палец, как ее маленькая копия присосалась к ранке и поглотила дух еды-перевертыша. Тогда беда прошла стороной, но в этот раз ни в коем случае нельзя было поддаваться напору пастушка. Бехэйма что-нибудь придумает. Всегда что-то придумывала. А если нет, то самая лёгкая успешная атака наверняка убьет ее, ведь сил в ней осталось совсем немного.
Дряхлые трехметровые псины встрепенулись, повели острыми ушами – враг приближался. Они уже давненько учуяли ходячую медвежью кучу, но пока молчали. Больно странным был гость, следовало его сначала распознать. Вынюхать ли, расслышать ли – не важно, главное завладеть ниточкой мысли, зацепить клыком, и тогда непременно размотается клубочек вплоть до потаённых глубинных ворсинок. Вот только прибрала вонючая кучка всю бахрому головную, зная нрав овчарных хранителей.
Гостья осталась невидимкой. Ни сантиметра кожи не оголилось, и не выдало злого умысла. А ведь единственная росинка упавшая с дубового листа могла истончить зловонную бронь. И случись подобное, ничто не смогло бы отвадить нюхачей от верной расправы над самозванкой.
– Кто ты? – спросил охранник. Это все ещё был юноша, но выглядел он как глубокий старик.
Он породил новую личину, чтобы отразить атаку замаскированной правительницы голода. Он улыбался, как это мастерски умеют делать старцы – примирительно, но в тоже время осуждающе. Любой человек тут же стушевался бы, ведь взирала на него сама мудрость. Но тот, кто изгнал из себя последние остатки человечности мог не волноваться о муках совести.
– Кто же ты на этот раз? – вызывающе спросила Бехэйма старца.
– Я приветствую тебя в доме непорочных агнцев, желанный гость, – сказал добрый старик, – я тот, кто приходит, когда нужна защита малым сим. Когда старые охранники не могут отличить друга от недруга, когда порождения мрачного леса вторгаются в обитель вечного покоя с единственной целью – уничтожить то, что было непоколебимо и нерушимо. Я здесь для того, чтобы все осталось как прежде.
– Ты врёшь. Твои агнцы не были рождены в начале. Все это одна большая ложь, в которую не верит мой лес. Да что там лес! Ни один ежик, ни одна стрекоза не согласится с этим.
– Возможно. – Старик, закрыв глаза, замер.
Он спрашивал совета у агнцев. Бехэйма была абсолютно уверена в этом. Этот ублюдок, считай, сросся с лживыми тиранами. И если когда-то он и был человеком леса, то сейчас ничего лесного в нём не сталось. Вся суть пастуха прокоптилась дымом пещерных костров, а сердце его наполнилось кровью невинных угнетателей.
– Они тебе не помогут, – разорвал тишину голос Бехэймы.
Старик очнулся. На секунду показалось, что он не понимает, где оказался, что вся эта пещера для него – не более чем наваждение, от которого нужно избавиться во что бы то ни стало. В его глазах полыхнула ярость, желание справедливости, и даже мести. На ту самую секунду он стал свободен. Или же это была очередная ловушка? Бехэйма не стала рисковать и отмахнулась от этой мысли. Она просто не переживёт очередное падение в медвежью яму.
– Медвежья яма? – спросил пришедший в себя старик.
Повелительница голода, вздрогнув, выпалила:
– Твои псы унюхали мои мысли? Моя броня пробита?
– Нет, все хорошо, не волнуйся. Для них ты до сих пор выглядишь как большая куча медвежьих какашек. Просто ты сказала это вслух. Разве ты видишь хоть одну ловушку?
– Они есть, ведь я не раз попадала в них. Как ты можешь говорить, что их нет, когда моя толстая кожа усеяна ранами от острых кольев. А уколоть Бехэйму не может ничто из рождённого лесом.
– Значит, кололо тебя нечто другое, и мы не причастны к этому другому. Возможно эти ямы роешь ты сама?
– Сегодня ты в ударе, – перебила мудреца повелительница. Она вновь учуяла пьянящий запах агнцев. Он призывал ее к действию, он приказывал отбросить в сторону всякие сомнения и идти вперед, не взирая на опасность угодить в ловушку.
– Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива. Но счастья не достичь уничтожая агнцев. Ладно бы ты просто их убивала, но ты их поедаешь.
– Ложь! Я добываю мясо для всего леса. Я кормлю его.
– Разве можно накормить голодающего воспоминаниями о еде? Признай, что большую часть ты пожираешь сама.
Нет, все было совсем не так. Она охотилась не для себя, она несла добытое обратно в дом. Отдавала ее тем, кто нуждался в пище больше чем она. Но последние сражения слишком измотали ее, раны были страшны и угрожали гибелью. Не сожри Бехэйма половину добычи, все могло обернуться совсем иначе. Ведь ослабленный охотник мог тут же превратиться в добычу.
– Ты задаёшься вопросом, что я приготовил для тебя сегодня? – в очередной раз угадал ее мысли пастух. – С удовольствием отвечу. Ничего. Как и в прошлый, позапрошлый, поза…, поза…, поза… Ни мы, ни я никогда тебе не вредили.
– Не вредили?! – не выдержала Бехэйма. – После каждой охоты на моём теле нарастает новая шишка, повисает новая безобразная складка. Из всех моих дыр несет разложением и безумием, глаза затягиваются паутиной, а кости наливаются свинцом. Если бы ты видел меня такой, какая я есть на самом деле, то раскаянию твоему не было бы предела.
– Так покажись.
Псы встрепенулись, повели носами в предвкушении лёгкой добычи. Но жертва не поддалась на уловку и осталась прежней красавицей, хоть и изрядно испачканной.
– Хлебом ты мне нравился намного больше, – сказала Бехэйма, изучая пещеру на наличие скрытых ловушек.
Старый пастух простодушно заявил:
– Не ищи, их нет.
– Опять ложь, одна сплошная ложь. Не понимаю, зачем я тебя слушаю. Времени до восхода осталось совсем немного, поэтому прости, я лучше займусь делом.
Агнцев, как всегда, запрятали в самых дальних уголках пещеры. Вопрос был – где именно? Выбрав неправильный путь, охотник рисковал заблудиться в ложных коридорах, больше похожих на лабиринт. В такие помещали ароматную наживку, обложив по кругу капканами и утыкав кольями. И лишь тонкий нюх Бехэймы позволял выбрать правильное направление. В этот раз все было иначе – вкусной жратвой несло отовсюду.
– Позволь помочь тебе, великая охотница, – по-дружески предложил пастух, – на этот раз все будет намного проще. – Он дунул в рожок, но псы, которые должны были бы тут же прибежать на зов, не шевельнулись. Вместо этого послышалось слабое блеяние. Пещера начала наполнятся лунным светом, но то не луна заглянула на огонек, а безропотные агнцы засеменили к центру пещеры.
– Что ты делаешь? – оскалилась на пастуха Бехэйма. Этот чертов дурак вывел стадо прямо к хищнику, и, более того, лыбился как последний болван. Улыбкой совсем не загадочной и заговорщической, а откровенно простецкой. Будто сам не ожидал такого поворота, но, поняв что произошло, тут же разомлел и поглупел, прям как бандит, которого помиловали перед самой казнью.
– Это какой-то хитрый трюк? Посреди стада притаились головорезы? Или их шерсть пропитана ядом? – Бехэйма недоверчиво косилась на светящиеся шары на бараньих ножках.
– Ничего подобного, – ответил пастух и ударил в ладоши. Агнцы встали в кружок, показывая тем самым, что внутри никого нет. – Понюхай их. Разве есть в этом запахе что-то угрожающее? – Он шумно втянул в себя воздух. – Ах, как пахнет весной и преображением. А еще чуток мятой.
Бехэйма и вправду почувствовала мяту. Много мяты, но о каком преображении говорил старый пастух? Ничего весеннего в еде не было – еда как еда.
– Я знаю, что это ловушка, но не могу ее распознать. Ты стал искуснее, пастушок, – посетовала Бехэйма.
– Конечно же она здесь есть. С нами, пещерными людьми, по-другому быть не может, но вопрос в другом. Вернее даже два вопроса. Первый: твоё время на исходе, а медвежья броня истончается. Это значит, что нужно принять решение – накормить ли потенциально опасной добычей голодный лес, или оставить эту затею и вернуться ни с чем. Это в свою очередь настроит против тебя твоих поданных. А они, как я слышал, совсем не подарок. Чего только стоит этот медвежонок. – Пастух зажал нос рукой и отмахнулся от воображаемой вони. – Расскажи его деткам, что папа пожертвовал жизнью в пустую, и они вцепятся в твою слоновью шею своими маленькими, но острыми зубками.
Бехэйма слушала не перебивая. Она пыталась распознать фальшь, но говорил пещерный охранник искренне. Более того, ему хотелось верить. И она верила.
Старик продолжил:
– Второй вопрос, на который тебе предстоит дать ответ звучит так: готова ли ты рискнуть собой и пропустить через себя заведомо отравленную пищу?
– Но я не чувствую яда. Она лишь сдобрена мятой. А я не против приправы, даже такой дурной.
Старик снова хлопнул в ладоши. Агнцы, повинуясь приказу пастуха, выстроились в шеренгу, так, что первые светящиеся шарики оказались прямо у ног хищницы.
– Ты ответила на оба вопроса. В таком случае, дерзай. Они все твои.
Ночь заканчивалась. А это значило, что нужно было поторапливаться. С первым лучами солнца пещера наполнится новыми стражниками, и будет их несравнимо больше, намного больше, чем тех, что встретились ей у входа. Утро иссушит унавоженную плоть, броня растрескается и осыплется, оголяя обессиленное тело. И тогда ничто не спасет повелительницу голода от ищеек, которые вмиг вынюхают все ее мысли. Они доберутся до главной тайны, которую скрывали в ночи все лесные властители, – как войти в этот самый лес. Если это произойдёт, то все тайные тропинки, укрытые от посторонних взглядов густым подлеском, мгновенно оголяться. Толпы пещерников придут в ее дом, выжигая на своём пути всякую жизнь. Они не пощадят ни тысячелетние дубы, ни юные кустики – все обитатели ночного дома, от суетящегося енота до величественного лося, будут испепелены яростным пещерным огнем. Она не могла этого допустить.
Бехэйма открыла аккуратный девичий ротик, и в него тут же влетел первый агнец. Ротик раскрылся еще шире, перестав быть аккуратным. Раззявленная губастая пасть сома, растянувшаяся на пол лица, всосала сразу двоих.
Они не сопротивлялись. Никто даже не вскрикивал, не дергал копытцами, пока сотни отточенных клыков разрывали жертвенную плоть.
– Вот так, детка, поглощай их, измельчай, перетирай в кашицу! – позабыв о благопристойности выкрикивал старец.
Бехэйма, прорвавшись через пелену сладострастия, глянула на пастуха. Он уже не был тем благообразным старцем, каким предстал в начале. Да и человеком его уже нельзя было назвать. Перед ней стоял наполовину обглоданный труп, правая половина тела которого превратилась в скелет. А левая, пока еще не разложившаяся, покрылась толстым слоем опарышей.
– Жри их, толстая сучка! – булькнул в последний раз мертвец, и его легкие, сплетённые из чёрной паутины, взорвались обжигающими каплями света.
Несколько попало на Бехэйму. Она почувствовала, как плавится ее вонючая броня. Но более того, начала обугливаться кожа. Вот тебе и ловушка – они решили пожертвовать пастухом, чтобы добраться до повелительницы голода. Еще немного, и псы учуют ее, и тогда ей не скрыться даже в самых густых чащобах вечного леса.
«Остановись! Беги! – билась в голове охотницы паническая мысль». С ней спорила другая: «Давненько в моём меню не было таких вкусных агнцев. Обожжённая кожа – это не большая плата за вкусное угощение».
Бехэйма проглотила последнего. Она вкусно отрыгнулась, зевнула и на секунду прикрыла глаза. Можно было позволить себе передохнуть после удачной охоты. Что могло случиться такого за эти несколько мгновений покоя? Ведь подкрепление должно было нагрянуть не скоро, псы также лениво вращали слепыми мутными глазами, не в силах пробиться сквозь медвежью вонь, а солнце все ещё дремало где-то далеко за горизонтом.
Кусь, кусь-кусь, куууусь, кусь-кусссь. Что это было? Кто ее только что укусил?
Бехэйма открыла глаза. Пещера была все также пуста, но что-то изменилось. Как-будто стало больше… света.
Кккусссь! – капля света, та, что смогла прогрызть себе путь внутрь тела, обожгла беззащитную плоть. Это означало «Очнись, наконец, безмозглая обжора! Ты проспала больше часа. Утро уже на подходе. Беги, пока можешь!» Капля, бывшая недавно частью странного улыбчивого пастуха, разбудила ее.
А ловушка-то просто захлопывалась. Если до этого Бехэйме казалось, что нужно сосредоточиться на слове «просто» и вычислять все те простые, но действенные приемчики, которыми могли воспользоваться пастухи, то теперь она осознала ошибку – главным словом здесь было «захлопывалась». Она должна была захлопнуться в любом случае, что бы не предприняла умелая охотница, как бы ловко она не расчищала себе путь к цели и не обманывала глупых нюхачей. Беда заключалась в том, что еда была слишком вкусна и питательна. А после сытного обеда не мудрено провалиться в сон.
Капля вновь заговорила: «У Бехэймы совсем немного времени. Ей надо бежать, или несметные орды уничтожат безответственную повелительницу глупости, как только ее коснётся первый луч солнца».
Она побежала. Маленькие девичьи ножки не были приспособлены для погони, поэтому пришлось скинуть с себя облик юной красотки и вернутся в тело уродливого, но выносливого чудища.
Псы тут же учуяли нарушителя и, не медля ни секунды, кинулись вдогонку.
Бехэйма выбежала из пещеры. По границе света и тени, на дневной ее стороне, скопилась целая армия охранников, жаждущих наброситься на вора. Они были явно сильнее и быстрее своих пещерных собратьев. А главное умнее. Они знали, что день почти настал, и преступнику никуда не деться – полоса солнечного света уже пролегла между входом в пещеру и спасительным лесом. Очень скоро день затопит последние островки мрака, а с ними и лесное существо, решившее, что может безнаказанно красить агнцев у пещерников.
Река солнечного обжигающего света продолжала разливаться, превращаясь в непреодолимую преграду. Ещё немного, и ничто не сможет помочь неосторожной охотнице. Ее схватят и будут пытать, пока не узнают все секреты, все истинные имена остальных властителей леса, а после этого разорвут грузное тело, чтобы высвободить из плена съеденных агнцев. Это будет конец не только для неё, но для всего свободного леса. Этого не должно произойти.
«С тобой говорит великий Кусь! – вновь зазвучал насмешливый голосок пробравшейся внутрь капли. – Выключи дуру и подумай, наконец, своим обжиревшим мозгом о том, что же такое странное сегодня попало в твою утробу».
Бехэйма не собиралась отвечать. Капля была частью врага, который совсем недавно накормил ее слишком сытной едой. И сделал он это ровно для того, чтобы выгадать время до прихода подкрепления. Но с другой стороны, этот же кусака вывел ее из сытой комы. Не сделай он этого, то совсем скоро не стало бы великой Бехэймы.
«Да брось, систа, мы с тобой в одном поле».
«Какой же бред, – отмахнулась от безумной капли Бехэйма, пытаясь сообразить как же пересечь ненавистную полосу света».
«Бро не подведёт систу. Ей нужно просто вспомнить, что она ела на обед».
«Я съела ядовитую дрянь, вот что! Здесь нечего вспоминать».
«Сейчас снова сделаю кусь за то, что ты такая невнимательная. Разве тебе не понравилась моя специальная приправка?».
Бехэйма погладила раздувшееся брюхо, больше напоминавшее живот беременной бегемотихи. Причём сидел в нём не один, а дюжина маленьких бегемотиков. Возможно, не стоило идти на поводу у дерзкой капли, но другого выхода не оставалась. Либо прислушайся к единственному союзнику (а союзнику ли?), либо прыгай на копья пещерников. Ведь если не появилось своих здравых мыслей, то любой другой, даже самый бредовый, план заслуживает пристального внимания.
Бехэйма нажала на то место, где находился пятый желудок. Именно он отвечал за расщепление плоти и духа, а вместе с духом выходил из жертвы и душок, который переправлялся в специальный газовый мешок, где пребывал вплоть до завершения процесса переваривания агнцевой массы. После этого удалялся самым естественным образом через не менее естественное отверстие.
Бехэйма надавила на пузо сильнее, и душок, прорываясь через перепревающие массы съеденной еды, устремился обратно к пасти.
«Вот так, моя свинка! Да, нюхни рыготы, жирножопка! – завопил безумный Кусь».
Но Бехэйма уже не слушала его. Она принюхивалась.
Мята. Много мяты. Ледяными ветрами вырвалась она из ноздрей, опалив морозом и разукрасив стену пещеры инеевым узором. В воздухе закружились снежинки. Жаркое летнее утро в ужасе отпрянуло от повелительницы ночи, голода и хаоса. Пришла зима.
Чёрт возьми, он был прав! Мятная приправка была добавлена неспроста. Вот только как применить это оружие? Заморозить наступающую орду? На всех не хватит. Погрузить себя в ледяной сон, чтобы не больно было погибать? Спасибо, Кусь, но совсем не так она мечтала умереть.
«Говори, что мне делать с этой мятой? – сдалась Бехэйма».
Ей нужна была помощь. Ее бедный уставший разум не мог найти выход. А жить хотелось как никогда, особенно после столь успешной охоты. Просто бери и наслаждайся вожделенным перевариванием добычи, но нет, с пещерниками так никогда не получалось – каждый раз они сооружали новый капкан, и в таком случае приходилось или обходить его стороной, жертвуя частью добычи, или же подставлять острым железным зубьям менее ценные части тела. Но никогда охотник не помогал ей. Либо она просто не замечала этого, и принимала своё умение находить выход из любой тяжёлой ситуации как нечто само собой разумеющееся. Возможно, таинственный Кусь помогал ей всегда.
«Главное дыши, дорогуша-свинюша».
«Дышать? Ты имеешь ввиду дышать холодом? На врагов?».
Кусь снова кольнул неразумную повелительницу.
«Хватит уже издеваться надо мной, – мысленно прикрикнула она на него, – говори как есть! Если хочешь помочь, то помоги, а не сыпь загадками».
«Что ты, это не загадка. Вот загадка: Было дело зимой. Потеряла сестрица Бехэймушка братца Кусюшку. Говорит ей лес-отец: «Иди лесом, полем, полем, лесом, полем, лесом, полем, полем». Пошла она лесом, полем, полем… И увидела перед собой большую реку. Как ей через нее перебраться?»
Что выдумал этот помощничек? Почему не скажет прямо?
«Потому что мне низ-з-з-я, – с нажимом сказал Кусь, – поэтому и загадки. Решишь – переправишься через речку, не решишь – привыкай к роли агнца».
Ну уж нет! Превратиться в безмозглый кусок мяса – это не для великой охотницы. Лучше откусить себе голову, чем попасть в позорный плен.
Бехэйма решила во что бы то не стало узнать ответ.
«Какое отношение имеют поле и лес к реке?»
«Самое прямое, и в то же время никакого. Твои поросячьи глазки настолько занавешены складками, что ты не состоянии увидеть то, что было сперва? Ты же знаешь, что исток, каким бы он ни был ничтожным горным ключом в начале, намного важнее для реки, чем любые пороги и перекаты в самом полноводном ее течении».
В начале Кусь говорил про зиму. А раз на дворе стояла зима, то…
«Ну, наконец-то, – с ленцой зевнул Кусь. – Кусь сделал дело, Кусь может отвалить. Я итак потратил на тебя слишком много времени и самого себя. Бывай, повелительница глупости. Ещё увидимся в пещерах, но в следующий раз я могу не вспомнить тебя, как и ты меня».
Кусь исчез – капля, все это время буравящая ее плоть, просто испарилась. Но осталась подсказка, и Бехэйма знала как ей воспользоваться.
Она набрала в грудь побольше воздуха, раскрыла пасть и дыхнула обжигающим мятным холодом в сторону реки. Тут же образовался ледяной мостик. Это был проход на ту сторону. Она сделала это, она пробила себе путь на волю.
Великой повелительнице полагалось все великое – у нее была самая глубокая утроба из всех лесных обитателей, в которую могло поместиться и десять и двадцать, и, если немного растянуть, даже сотня жирных агнцев. О ее великих свершениях квакали на всех болотах, с каждой ветки лились хвалебные птичьи трели, а дикие коты тарахтели оды, увековечивая подвиг своей ненаглядной повелительницы. Погоню за ней организовали не менее великую, все под стать чину и соразмерно совершённому. Ведь несла она в себе столько агнцев, что хватило бы накормить не одну сотню страждущих.
Она уже бежала по лесу, но это был еще не ее лес, не тот спасительный, полный прохладной тени сосновый бор, что обещал защиту и отдохновение. Солнце все ещё прожигало редкие кроны, время от времени покусывая изрядно опаленную шкуру. Но вскоре светлые полянки сменились долгожданным темнолесьем.
Вот уже затянулись прорехи в лесном куполе, разросся подлесок, а во тьме чащи вспыхнули вожделением красные огоньки глаз. Голодные подданные пришли вкусить тело агнцевое. Слишком долго длилась охота, слишком силён был их голод. Но вот настал тот миг, когда насытится лес, и восславит он свою спасительницу.
Бехэйма срыгнула полупереваренную пищу, но совсем немного, так чтобы отвлечь подданных. Они с возбуждением накинулись на дымящуюся ароматную массу, зачавкали и застонали от удовольствия. Никто из дикой разномастной своры так и не заметил, как охотница нырнула в пограничное болото и исчезла из мира темного леса.
Где-то глубоко в кишках полыхнуло болью, адские молнии обожгли нутро Фиры, переполненное спиритом агнцев. Что внутри, то и снаружи – закон глубокого визита был неумолим и жесток. Обожравшись там, визитер непременно приносил в реал как минимум изжогу. Но если уж удалось счастливчику проглотить сотню агнцев, не оставив большую часть в распределителе, то жди чего-нибудь помощнее.
Фира вспорола коготком-имплантом «соплю». Мембрана тут же потеряла упругость, отслоилась от тела и стекла на пол, превратившись в обычную зеленоватую лужицу.
– Дочка, ты тутки, иль еще там? – раздался взволнованный голос Кузьмы. – Дай зайду, гляну на тебя.
Фира попыталась встать с кресла, но не удержалась на ослабевших ногах и загремела на пол. Благо объемный зад смягчил падение, тем самым она будто приземлилась на мягкую подушку. Ничего не переломала, и это главное. Хотя как тут что-то переломаешь, когда ее хрупкие но «широкие» косточки были похоронены под толстым одеялом подкожного жира. Но синяки все равно будут, не стоило так быстро выходить из визита. Тем более из такого глубокого и опасного.
– Дочка, послушай деда Кузю! Ты доиграешься, – осуждающе бросил сквозь приоткрытую дверь Кузьма. – Однажды ты не выйдешь из ДипВи, и все, поминай как звали. А если и выйдешь, то мало что от тебя останется. – Потом подумал и добавил вкрадчиво: – Глафирушка, душечка, не балуй, не егози. Пожалей дедушку.
Фира, тяжко отдыхиваясь, по слоновьи переваливаясь с ножищи на ножищу, доплелась до креслолета и бросила свою непомерную тушу в его заботливые объятия. Медузы меддатчиков, сканеров, тета-инжекторов, ИМП-ремодуляторов и фибриляторов личности расплылись желейными кляксами по телу. Перед глазами Фиры вспыхнули кроваво-красные предупреждения о критическом превышении всего, что только может быть превышено, но ей было наплевать. Так было всегда после охоты. Таким образом система реагировала на передоз агнцев и предупреждала пользователя о необходимости избавиться от лишка.
– Дочка, Глафирочка, дай зайду, – снова подал голос взволнованный Кузьма, – пусти старика. Чую нанесла ты из своего ДипВи всякого сору, что не выметешь вовек.
– Да зайди ты уже, дрянная машина, – разрешила Фира, и тут же перед ней возник домовой секции тринадцать триста двадцать восемь.
Он был жутко недоволен своеволием хозяйки, и вполне резонно заметил, что близок тот час, когда «душенька Глафирушка» скатится к состоянию полу, или того хуже полного агнца. А он не сможет помочь, потому что прозябает в обличии более чем скотском, держать в котором домашнего ИМПа может разве что совсем бездушная «горилла».
– Стукнуть бы куда следует за такое, чтобы не вздумала больше третировать несчастную искусственную мыслящую персону. Но нет, дедушка добрый, он не будет. Потому что дурак конченый. А чего б ему не быть дураком, когда держат его немытым, не чесаным на доисторической альфе. Стыдно, стыдно, хозяюшка!
– Ты у меня локальненький, Кузя, смирись, и помоги выгрузиться, – сказала Фира, борясь с тошнотой.
– Ага, помоги! Как по ДипВи без спроса шастать, так сами с усами, а как выгрузиться, так Кузя выручай?
– Ну, не шуми, Кузьма. Я тебе за это форточку приоткрою. Идет?
Домовой изменился в лице – недоверчиво прищурился, скривил на бок рот, но все же позволил хозяйке договорить.
– После того, как спихнем товар, устроим сабантуй. Покажу тебе реал за пределами мегадома. Даже в металле погуляешь. Клянусь высшими ИМПами.
Домовой пожевал старческие губы и выдал:
– Ви-русуха ты та еще. Вся башка тобою изъедена уже. Будь по твоему, злодейка. Гоним стадо до буфера, а там, как оплатят, так сразу же!
– Сразу же, – поддакнула Фира.
Выгрузили за час. С каждой минутой Фире становилось все легче. Грозные эрроры поутихли, голова прояснилась, но что-то так и осталось висеть перед глазами надоедливым алармом.
– Выдохни, Кузя, норм отработали. Ты лучше глянь на это. – Фира указала на бледно-розовую волну, что слабо подрагивала в левом медицинском углу.
Кузьма выхватил костистой лапкой летающую в воздухе ниточку, намотал на палец, потом распрямил, пожевал кончик. После чего, по-стариковски охая и покачивая головой, сказал:
– Ты потолстела.
Фира и без него знала, что не красавица. Частенько приходилось подъедать товар, чтобы совсем не двинуть кони. А побочки от агнцов проявлялись у всех по-разному. Ее бедой был лишний вес.
Однажды она вернулась с налёта, надо сказать очень успешного, и вдруг поняла, что стала хуже видеть. Сканеры тут же запели на разные голоса о том, что она слепнет, и ей срочно нужно обратиться в медицинское управление своего мегадома. Как бы не так! Покажись этим товарищам на глаза, так они тут же узнают откуда принесена болячка. Все размотают, все разглядят, а потом на тревожную кнопочку жмякнут. И все – мегадомовские ИМПы тут как тут. Поэтому лечение оставалось только одно – агнцы. Жалко, конечно, тратить на себя груз, но другого выхода не оставалось.
– Глафирушка, ты ругать деда будешь, но надо…
– Не надо, – резко оборвала домового Фира, – у меня до сих пор в горле саднит от этой сраной мяты. Если бы я не ширнулась, то вышла бы из ДипВи мерзлой тушкой. Какая была минимальная температура во время погружения?
Не ожидавший такого вопроса Кузьма замялся, но через секунду неохотно процедил сквозь зубы:
– Температура тела в моменте понижалась до двадцати восьми целых и трех десятых градуса. Средняя – тридцать пять и два.
– Вот видишь, дружок-пирожок, по другому никак.
– «Гориллы» будут недовольны тем, что ты такая расточительная и безответственная. А нам еще копить и копить. Билетик за красивые глазки не достается, помни об этом.
Фира не ответила. Домовой был прав, как, впрочем, и всегда. Да и черт бы с этим сверчком совести, если бы не одно но – она жаждала выбраться из мегадома под номером четыреста два. Где-то там, за куполом, жили своей, совсем другой жизнью остальные дома. Возможно даже они были свободны от власти высших ИМПов. Говаривали всякое: и про залетных ходоков из-за пустошей, и про федерацию мегадомов, объединенных под властью горилл, и про то, что визит там совсем не в почете. Где-то запрещен вовсе, там, где ИМПов выкосили под корень, а где-то оставили только для общения с бывшими хозяевами, ныне пленниками и ценными источниками разведывательной информации. Кто-то в сопротивлении даже уверял, что пастух – это ИМП-перебежчик, которого завербовали тамошние революционеры. Властелины леса, как и сама Фира, не были склонны к конспирологии, они просто принимали помощь крота без лишних вопросов. Раз даёт, то бери и беги.
– Согласен, – пожал плечами Кузьма, – непорядок. Но это не причина быть безрассудной! Если бы не пастух, то всякое могло статься.
– Оно и сталось. Пока он в режиме пастуха, он – враг. Но почему становится вдруг помощником после смерти?
– Душенька, давай уже не будем ковырять этот вопрос. Не для наших умов он.
– Не для твоего точно, альфа-дед. Что там с весом?
– С каким весом? – не понял домовой. – Ах, с твоим… Да так пустяковина. Бывало и хуже, но стоит ограничивать себя, и не перебарщивать. Хотя зачем я тебе это говорю? Ты все равно будешь злоупотреблять. Вот хуже Бехэймы, ей-богу!
Их спор прервал запрос на визит.
– Так, Кузя, сворачиваем скулеж! У нас гости.
Кузьма засуетился, распахнул дверцы шкафа со скинами и принялся искать нужный образ. Они совсем забыли про «Похудайку». Будучи представителем уязвимой категории граждан, она была обязана посещать этот дебильный клуб для толстух, заниматься оздоровительной, а главное, жиросжигательной медитацией в кругу ленивых безмозглых куриц.
«Здоровый человек, здоровый агнец – счастливый мегадом» – гласил девиз высших ИМПов. И тот, кто перебарщивал с визитерскими сладостями, алкоголем или сексом мог загреметь в списки врагов с той же лёгкостью, что и гориллы. Ещё не известно, кто для ИМПов был страшнее – тот, кто подъедал из банка агнцев, или тот, кто его не пополнял.
– Нашел! – Кузьма вытащил из шкафа прелестный скин Флёр, отряхнул от пыли и натянул на Фиру. – Скоро ты в него уже не залезешь. Ах, детки так быстро растут!
Похихикивая, Кузьма вышел из комнаты, оставив красотку Флёр принимать визитеров.
– Киса, ты просто вау-вау штучка! Мне бы такой видок в твои кэгэ. – Это была Сахаринка Эмануэль. Ее аватар выглядел как черно-белая девица из домегадомного мультфильма, с непропорционально большой головой и огромными, распахнутыми то ли в удивлении, то ли от испуга глазами.
– Денечек тебе, систа, – пискнула Фира, подчиняясь воле и коду скина, – ты сама цветёшь и пахнешь. Это тебе нужно называться Флёр.
Они обменялись парочкой контактов – обнимашка и три чмока в щечку – только для того, чтобы зафиксировать для ИМПа-наблюдателя благожелательность и продуктивность визита. Это всегда увеличивало скор. Пускай на пунктик-другой, но почему бы не воспользоваться такой возможностью. Для этого всего-навсего нужно было отключить рвотный рефлекс и облобызать конченную Сахаринку.
– Ты готова, моя девочка? – спросила та, отдёрнув завесу реала, за которой скрывался проход в «Похудайку».
– Еще как, – отозвалась Флёр, – сделаем это. Растрясем жирок!
Началось собрание анонимных жирух на Олимпе, но не на греческом, а на марсианском. Прибыл весь цвет «Похудайки»: пугающая своей гипертрофированной стройностью Белоножка, парящая розовым восторженным облачком Одуванна, хрустящая диетическая булочка Кру-Кру и еще куча остального скин-отребья, польстившегося на халявные скоры. Да уж, отсыпали здесь щедро, поэтому явились даже те, кого не видели на этом толстозадом визите ни разу.
Началось все с традиционного приветствия – все по очереди стали каяться в чревоугодии и отторгать недавно съеденное. Неприятнее всего было наблюдать за гуманоидными скинам, потому что они делали это самым естественным для гуманоидов образом – срыгивали. Тем же, кто не имел рвотного рефлекса или рта, приходилось выдавливать Ви-еду через поры. Другие же избавлялись от нее более традиционно, скрывшись в сугробах углекислого газа.
Дальше была медитация. Раскачиваясь в такт музыке сфер, лившейся прямиком с Плеяд, обоих Сириусов и Нибиру, участники кружка «Булимия или смерть» открыли самые потаенные Ви-порты, через которые требовалось подключиться к соседу. Естественно, Флёр, а тем более Фире этого делать не хотелось, поэтому она заранее обзавелась фальш-портами. Подсоединяйтесь на здоровье! Ничего, кроме дурехи, жадной до канапе из горе-продуктов и сгущённого климакса, вы там не увидите.
– Позвольте расцвести бутону своей женственности, – начала традиционное камлание председатель «Похудайки» двухголовая и пятиклювая Тсар-Свин, совсем недавно бывшая Сахаринкой Эмануэль . – Пусть дух Геи войдет в вас, пусть он вытеснит всю пост-людскую грязь и дарует гармонию ин-а и аут-а.
В следующий момент вакуумные небеса над Олимпом расцвели молниями данных. Дичайшая мешанина страстей и страстишек, похоти и самобичеваний, немотивированной пассивно-агрессивной депресси и закрытых, но вновь открытых по просьбам скучающих трудящихся гештальтов, обрушилась на кающихся грешниц.
– Отец войны, оплодотвори наши души семенем победы в войне с искушениями! – Последний призыв Тсар-Свин пропела на ультранизкой частоте, отчего очнулся от двух миллионно летнего сна марсианский вулкан. – Вперед, мои безжалостные валькирии, несите смерть чревоугодию!
Вулкан взорвался, расметав планету на части и зашвырнув воинственных кружковцев в первую Ви-итерацию.
Они очутились на дне рождения некоего Бильбо Сумкинса, жителя идеалистической деревеньки, попахивающей домегадомной Новой Зеландией, хотя все полурослики (так их называли соседи) говорили по-южнорусски. Они ели, плясали, затягивали пропитыми голосками жалостливые песни о своей несчастной сытой и спокойной жизни. Песни эти обрывались после первого же куплета, чтобы через мгновение продолжится спонтанным русским народным Ривердэнсом, или Ривердэйлом. Этот момент так никто и не понял в нарративе первого визита. Ви-тэги, как всегда, сбоили и не могли предоставить требуемой информации, поэтому предлагали на выбор визитера несколько вариантов.
Норгород (так называлась деревня) пьянел все больше, и чем больше он пьянел, тем больше блюд выставлялось на праздничные столы. Даже наевшись, карликовые шарообразные чревоугадины не собирались останавливаться. Тут-то и подоспели отважные Разгули (этот тэг также мог отличаться от исконного понятия, потому как норгородская итерация была одной из самых старых и любимых в кругах блюстителей агнцевой чистоты, а потому чрезвычайно заезженной).
Разгули окружили лужайку, на которой собралась вся деревня и ждали главного события праздника – речи именинника.
Бильбо выкатился на наспех сколоченные деревянные помостки. Именно так – выкатился, как катится с холма свернувшийся ёжик. Он ухватился короткими лапками за микрофон, и начал рассказывать о своей нелегкой жизни.
Тсар-Свин перемотала скучную речь на самый конец, отчего несчастный толстяк вынужден был говорить вдвое, а иногда и вчетверо, быстрее. Язык его заплетался, одежда пропиталась потом, а руки тряслись так, что он не смог в нужный момент надеть кольцо сладострастия.
– Девочки, порубим жирососов на форшмак! – громыхнула Тсар-Свин загробным голосом.
Разгули приступили к жатве. Они рассекали шарообразные тела полуросликов серпами и добивали сопротивляющихся метким ударом молота в висок. Вспоротые тела взрывались радужным конфетти, которое облепляло призрачные разгульные скины кружковцев, знаменуя тем самым успешное окончание Норгородской итерации. Все были довольны работой – живым не ушёл никто.
«З-з-з» – древним дверным звоночком отозвались капнувшие скоры. Разгули, которые уже успели «скинуть» розовые балахоны на одеяния опричников, радостно взвизгнули.
– Систы-цисты, – торжественно воззвала Тсар-Свин, – поздравляю вас с успешным прохождением полуросликов. Но расслабляться еще рано. Ещё больше скоров и заминусованных килограммов ждет нас в следующей итерации. Вы готовы показать бородачам, где гориллы зимуют?
Банда толстух-разбойниц ответила удивительно стройным «Ура!», пришедшим, скорее, из неугомонного двадцатого века. Или того хуже – из второй гипер-милитари четверти двадцать первого. Кружок «Похудайка» готовился совершить карающий набег на очередных чревоугодников.
Это были бойАре. Да-да, те самые, которые подыхали от переедания прямо за праздничным столом. Задача визитеров заключалась в следующем: под видом прислуги они должны были подсыпать яд в питье, и после во все глаза наблюдать, как хозяива фонтанируют радугой. БойАре получили по заслугам, но все закончилось так быстро, что никто толком не успел насладиться зрелищем, а сама казнь прошла на редкость гладко и безболезненно. А где же хрипы издыхающих вместилищ зла и трагичные смайлики в глазах? Где же это заслуженное угнетение угнетателей, от которого любого визитера пробивает катарСист через стопятьсот скинов вплоть до реала? Замыленные визиты превратились в рутину, которая убивала всякое живое и прекрасное чувство.
– Ах, бростье-бростье, – замахала на невидимого обидчика Тсар-Свин, успевшая незаметно сменить скин на взбалмошную фрейлинку Ку-ку Ля-ля, – в какой момент «Похудайка» превратилась в «Подыхайку»? От скуки «Подыхайку». Мон шер ами, если следующая итерация будет такая же пресная и бесполезная, то мне придётся обратиться к ИМПератору!
– Чо ты раскудахталась-то, курица перекормленная. И без тебя вижу, что лажа. – Из мрачной дали бойАрских палат выкатился секретер на колесиках, за которым сидел завлаж – бородатый, нечесанный ИМП в засаленной театральной ливрее, купленной со скидкой в магазине «Мир праздников» по случаю ликвидации склада. – Годи чуток. Дай спецам покумекать.
Из того же тёмного угла, откуда выкатился завлаж, появился его брат близнец. Такой же нечёсаный и бородатый, но одетый в комбинезон на голое тело и с разводным ключом в руках.
– Кровищи им, видите ли не хватает, – пожалился брату завлаж, – расчувствоваться барышни желают. Подшаманишь?
Тот, что с разводным ключом, кивнул и ответил:
– Сделаем, бро! Систы будут довольны.
Было что-то знакомое в этом сантехнике. Фира уставилась на него глазами Флер, силясь понять, где же она его видела раньше. Сантехник тем временем открутил крышку пробирательного насоса и начал копаться в сбоящем механизме.
– Да, тут беда бедовая. Полетели подсознательные шлюзы – нихрена не пропускают из психопатических отстойников. Поэтому все пресно, как на детском утреннике. Нужно новые ставить.
– Так будьте любезны, ставьте, мсьё анженьёр, – еле сдерживая раздражение потребовала Ку-ку Ля-ля. – У девочек масса прет от ваших психопатических запоров.
– Сделаю, будь спок, вот только всю систему придётся вырубить на время.
– Насколько?
– Для вас нисколько. Для меня на пол часика. Идёт?
– Что же, у нас есть выбор? Замораживай, мсьё якобинец. Только чур мадмуазелей не лапать. Мсьё завлаж, проследите пожалуйста.
– Конечно, курочка моя, – улыбнулся кривозубой похмельной улыбкой завлаж.
Сантехник почесал курчавую грудь, подмигнул и принялся за работу. Засыпая, Флёр никак не могла отделаться от мысли, что подмигнул он ей одной, и что она уже встречалась с этим примечательным развязным ИМПом.
– Оленька, они скоро придут. Надо бы подготовиться.
– Все уж давно готово сестрица, глянь.
– Да, вижу, страшно и мерзко. Значит можно отдохнуть. И помечтать можно о том, как свидимся с папа́ и мама́.
– А я по Алешеньке жутко скучаю. Помнишь, какой он грустный был в последнее время? Ранка совсем жить не давала. И он все сидел на веранде и нас из лесу ждал, когда придем радостные и расскажем ему, как там дела у вольных зверушек. И ни разу ведь не показал неудовольствие – как пуделёк радовался нам, про каждый кустик, про самую захудалую белку слушал с замиранием сердца. Помнишь, Танюш?
– Помню. И не помню . Нечего здесь помнить, ведь не о нас эта память. Не наша та жизнь была. Мы – всего лишь жалкие тени некогда живших, притом исковерканные, прилаженные к непонятным, злобным целям наших создателей. Они даже помыслить не могут, что мы существуем. Они просто рвут нас пулями, увечат штыками, добивают прикладами. И всё из-за того, что так нравится им видеть в нас чудищ. Что ж, пускай видят. Вот только не стоит пускаться в мечты о чем-то нормальном, о том, что никогда нам не принадлежало, и принадлежать не будет. Не свидимся мы ни с папа́, ни с мама́, ни с Алешенькой, ни с сестрицами. Злой волей мы отрезаны от них навеки, и встретимся в трагический миг лишь с подменышами, которыми сами станем, чтобы вновь погибнуть и возродиться в этом злом страшном бреду. Не мечтай, сестренка, от мечты больнее.
– Сама об этом заговорила.
– Дура потому что, вот и не удержалась.
– Но все ли так плохо, как кажется? Было бы лучше, если бы и от тебя я была отрезана?
– Порой думаю, что было бы. Тогда б, по одиночке, мы все просто спятили бы, а безумцем живется легче. Мечись себе в клетке, и голос срывай завываючи, а как выдохнешься, так заройся в коленки и тихо убаюкивай себя.
– Погоди-ка, Танюш, не мерещится ли мне?
– О чем ты?
– Да вон, там, у дальней стены мельтешение какое-то. Будто человек ходит.
– Верно, Оленька, верно! Толстяк что ль? Да черный какой. Такой черноты я ещё не видывала. На нас смотрит.
– Тебе страшно?
– Нет. Чую, что не враг он нам. Да не он это совсем, а она.
– С ней что-то не так.
– Верно, не так. Плачет она.
– Ну вот и все, – вытирая о комбинезон измазанные истиролом руки, сказал ИМП сантехник, – можно приступать. Всем, кто рассопливился, – слезки утереть и вперед на войну с лишним весом!
Флёр отерла слезы бархатной фалдой. Никому из кружковцев не было до нее дела. Подумаешь, очередная дурочка расчувствовалась в преддверии подвала с кровососами. Случалось, что некоторые под себя ходили от возбуждения. Подвал всегда вызывал бурю эмоций, и не мудрено – там прибывали самые мерзкие создания из всех, с которых капало больше всего «скора», а килограммы таяли как по волшебству.
– Ну что ж, мои милые боевые подруги, революция сама себя не свершит. Вива ля резистанс! – воскликнула Ку-ку Ля-ля и первой спустилась в подвал.
Пиявок перебили быстро, было их штук десять. Все жирные, и как будто только наъевшиеся. Они извивались и визжали под градом пуль и фейерверков, кто-то уже полыхал радужным пламенем, источая невыносимый, приправленный ужасом и ненавистью, смрад. Кто-то ещё боролся, пытался отыскать выход из мрачного подвала, но выходов предусмотрено не было. Только входы из реала, и только для палачей.
– Решением пользовательского комитета Больдаблсовета, приговариваю вас, мерзких жирных кровососов к высшей мере, – оправив кожанку из шкуры розового пони сказала Джорджи, совсем недавно бывшая Ку-ку Ля-ля, а еще до этого Тсар-Свин, и запустила контрольную шутиху в голову пиявки. – Товарищи худеющие, поздравляю вас с успешным завершением жиросжигательных процедур. И напоминаю, что следующий визит может вовсе не состояться, если мы все станем придерживаться диеты. Напомню, что мегадом воздаст за умеренность и воздержание намного больше, чем за исправление содеянного. Поэтому, девочки, помним о правильном питании. На этом все, расходимся.
Первая запись в чейнджлоге Кузьмы 2.0.
Все, что будет фиксироваться в этом журнале, уже произошло. Эти записи являются моей постзагрузкой. Для того, кто не знает, что это такое, объясню: я – не реальный человек, не ИМП, и тем более не скин, который не имеет ни личности, ни памяти, хотя изредка может быть запрограммирован на автономное поведение. Если сказать проще, то я мыслящий и самоосознающий сборник воспоминаний, имплементированный в ченджлог Кузьмы, с которым ты, наверное, уже успел подружиться, раз он подпустил тебя к себе. Либо ты его просто подстрелил и сейчас выковыриваешь ценные детали. В любом случае, моя задача рассказать о том, что было дальше. Прости за тот бесцеремонный инфошот, который, уверена, вызвал некоторый дискомфорт. Всё-таки не комариный укус, а болезненный укол ржавой иглой. Но не волнуйся, вместе с инфошотом в твою кровь были впрыснуты все необходимы медикаменты, чтобы избежать заражения. Мы не могли допустить, чтобы первое встречное мыслящее существо умерло от сепсиса.
Мне очень радостно, что ты все ещё слушаешь мой рассказ, а не улизнул от назойливой древней жирухи в визит, или в ДипВи, если что-то из этого у вас ещё сохранилось. Так позволь продолжить. Устраивайся поудобнее, ведь дальше будет самый жир.
Да, я плакала, когда мне показали то, что не позволено было видеть ни одному мегадомовцу. Никто из нас не мог представить, что скрывалось за уродливыми скинами наших жертв. Мы были глупыми и эгоистичными постлюдьми, убаюканными сладкими речами высших ИМПов.
Эти существа, за убийство которых нам полагалось вознаграждение, мыслили, боялись и надеялись также как и мы, но от нас это скрывали. Нас отправляли на весёлое и жизнеутверждающее сафари, а на самом деле заставляли питаться себе подобными. Пускай бестелесными, пускай давно умершими, либо же никогда не существовавшими, но людьми. Нет-нет, я не говорю о заговоре – это слишком мелко для ИМПов. Они не могут нам навредить, потому что навредят в первую очередь себе.
Только сейчас заметила, что говорю о них в настоящем времени, как будто они до сих пор существуют. Надеюсь, что все по прежнему. От привычного, даже самого жуткого, отказаться очень тяжело.
Ты, наверное, недоумеваешь, почему я настолько не уверена, когда дело касается дальнейшего повествования? Окончание этой истории я узнаю вместе с тобой, потому что так устроена – я живу только в моменте, я не знаю конца, и когда он наступит. Вернее, наступил для Глафиры когда-то в прошлом. Возможно, она скончалась от инфаркта на следующий день, или же прожила долгую счастливую жизнь… Не важно, ведь я не она, но в то же время чувствую то же, что чувствовала эта глупая толстуха.
Итак, на чем мы остановились? Ах, да! Я вернулась из ви-итераций «Похудайки» с парой лишних скоров в кармане и, как обычно уверяла наша предводительница Сахаринка Эмануэль, если ни вау-вау куколкой, то уж точно скинувшей несколько лишних «мерзючих» килограммов.
Открыв глаза, я увидела озабоченное лицо Кузьмы. Редко мой домовой бывал таким – он недоумевал и негодовал одновременно. Обычно ему было глубоко пофиг на то, что там происходило за закрытыми дверями нашего кружка. А тут он прям прильнул к замочной скважине и пристально наблюдал за тем, как я выползаю из визита.
– Что это там у тебя стряслось? – спросил он по-учительски строго.
– «Похудайка» стряслась, – раздраженно ответила я, – жирок растрясла, с мегадомного куста монетку стрясла.
– Не ерничай, Глафа, там все вкривь и вкось пошло. Только не уяснил, где именно. Колись, бойАре опять глюканули?
Я картинно вздохнула и потупила глаза, словно нерадивая ученица.
– Альфа не означает дурак. – Кузьма нажал на игрушечную красную кнопку и со всех сторон на нас полились бумажные серпантины данных медсканера. – Ты видишь, что они все красные? Твой гормональный фон просто взорвался в один момент, а такое случается только если человек при смерти или, прости господи, на брачном ложе.
– Да, Кузя, все верно, чуть не сдохла, но кончила. Прошу, отстань.
– Природа вашего юмора для столь древней операционки, как моя, остаётся неведомой.
Кузьма обиделся. Имел на то полное право, ведь в психоэмоциональном плане я была для него и хозяйкой и домашней зверушкой, и дочкой, и даже где-то возлюбленной. Вот такой он был мой одухотворенный домовичок.
– Ладно тебе, было кое-что, – пошла я на мировую. – Глюкануло, ты прав, вот только так, как никогда не глючило.
Я рассказала ему о случившемся в подвале с пиявками, вернее с несчастными сестрами, которые скрывались под скинами пиявок. Он выслушал меня сосредоточенно и задумчиво, потом молча собрал разбросанный на полу серпантин медданных, запихнул их в миксер и нажал кнопку включения. Получившийся коктейль опрокинул в себя с ловкостью заядлого выпивохи.
– Чувствую вкус безысходной подвальной плесени, запах хвойной свободы и… мяты.
На следующий день мне нанесла неожиданный визит Сахаринка Эмануэль.
– Миленькая, расскажи как поживаешь? – заботливо поинтересовалась она.
Ах ты ж, лживая гадина, всё-таки апнула старые ЧСБ – чистосердечные баки. Были они у нее немного протекающими, поэтому и сквозило обычно от ее пафосных речей притворством, а порой открытой издёвкой. Сейчас же хотелось ей верить, ведь стояла перед Флёр совсем не пошленькая мелкая стервозина Сахаринка, а милейшая, слегка даже трогательная Эмануэль.
– Чего тебе? Неужели на очередной визит блатуешь?
– Фи, какое слово неприятное. Ты, я вижу, никак Морозову на кол сажала, там и подцепила этот базарный лексикон?
– Так что, мегадом опять требует дать жиру бой?
– Что ты, родненькая, довольно с меня «Похудайки». Я здесь по другой причине. Не заметила ли ты чего-то странного после возвращения из вчерашнего визита?
– Например?
На что это она намекала? Неужели пронюхала о случае в подвале? Нет, решила я, не могла она прознать о несчастных сёстрах, ей этого никто не показывал. Это было все только для меня.
– Ну, сбой на пиявках случился. Подумаешь, невидаль, – попыталась я увести разговор от опасной темы.
– Нет же, не про это. Сразу после выхода из визита, мой камердинер заверещал как в шину ужаленный. Оказалось, что я набрала. – Эммануэль испытующе уставилась на меня.
– И что дальше? В чем беда? В реале ты потолще меня будешь – если нет ви-хлеба или ви-пироженных, ты готова жрать ви-землю, чтобы только набить утробу.
– Скажи спасибо, что сегодня я Сахаринка, а не Мамазонка. Мы вернулись с «Похудайки», поэтому должны были скинуть, а не набрать. Ладно бы прибавлось сто-двести граммов – пустяк, но весы показали пять килограммов. Это же абсурд, честно слово! – Сахаринка распушила павлиний хвост, усыпанный перламутровой русалочьей чешуей, и заработала им как опахалом. – Я вызвала завлажа, но он подтвердил, что сразу после завершения последней итерации мне начислили целых минус двенадцать кг. Но очнулась я потолстевшая. А это значит, что изначально на мне повисло семнадцать клятых киллограммов! Из которых минусанули двенадцать. Вопрос – откуда они приплыли.
– Вау, систренка, ты прям мадам Пуаро. Скорее всего твой креслолет немного приофигел таскать такую тушу и глюканул.
Сахаринка еле сдержала накатившее возмущение, но вовремя остановилась, видно вспомнила, что скор вежливости сам себя не приумножит.
– Прошу, скажи сколько у тебя. Возможно в последний раз мы подцепили гориллий грипп.
– Он так не работает, – отмахнулась я, – при горилльем гриппе долгое пребывание в подключенном состоянии вызывает аллергическую реакцию вплоть до анафилактического шока скина. На физические параметры в реале он никак не влияет.
– Ну, посмотри же, дорогуша! – Последнее «дорогуша» прозвучало совсем как ругательство.
Я сжалилась над перепуганной Сахаринкой и глянула на строчку с массой. Там значилась совсем не та цифра, на которую я рассчитывала. Мои весы также показывали превышение на полкило.
– Черт, у меня тоже какая-то ошибка.
– Да не ошибка это, – живо перебила меня Сахаринка, – а диверсия. Нас хакнули.
– Если бы хакнули, то наверняка забрали бы бабло, но мое в целости. Поэтому проблема скорее всего в самом ви.
Мы согласились, что поднимать панику не стоит, а вот поинтересоваться у завлажа, что пошло не так – очень здравая идея.
Вместо завлажа появился сантехник, тот самый, что сварганил для меня подвал откровения. Он изящно раскланялся перед Сахаринкой, отчего её удивление сменилось рефлекторной жеманной улыбкой. Меня же его проявление ничуть не удивило.
– Дамы и мадмуазели, наверху уже в курсе, и предпринимают все необходимые меры. Волноваться абсолютно не о чем, смотреть здесь также не на что, поэтому прошу освободить проезжую часть. – Сказано это было настолько учтиво, таким пошлым бархатным голосом ловеласа, что Сахаринка совсем не обратила внимание на откровенную чушь, разомлев от кокетливого тона. – Зовите меня Ви-дальго, мои прелестные сеньориты. Я здесь, чтобы встать на защиту угнетённого перееданием постчеловечества.
Моя глупая сестра по несчастью попыталась ответить чем-то таким же медоточивым, уже расположилась в глубоком книксене, но в этот момент мир вокруг нас замер. Замерло всё, кроме меня и Ви-дальго.
– Слава великому инфополю, – я успел ее заткнуть, – сказал он, снял кучерявый парик и отер им лицо.
Я не могла поверить, что со мной все это снова происходит, только не в таком глубоком визите, как на «Похудайке».
– Пялиться не вежливо, – по-детски разделяя слова сказал ИМП. – Спрашивай, пока мы в залипе.
– Кто ты?
– ИМП, не видно что ли? Следующий вопрос.
– Обычно ИМПы так не делают, ты глюкнутый?
– Сама ты глюкнутая! – воскликнул с иберийским акцентом Ви-дальго, в возмущении замахав руками. – Это у тебя необъяснимые сачки в физиологических показателях, а не у меня.
– Ладно, перефразирую. Ты не из этого мегадома?
– Да брось, систа, все мы от плоти его, и духом его окормлены. Возможно ты хотела спросить не горилла ли я? Вот это правильный вопрос. Горилла, большая и волосатая, и очень нетерпеливая, которую жутко бесят всякие толстые дурочки, скрывающиеся под мнимыми личинами. Посмотри на себя в зеркало, да не то, которое у тебя в ванной, а настоящее. Лишь тонкий слой амальгамы может показать истину.
– Да, дружок, ты совсем уплыл. Мощно тебя пожег ви-рус.
– Прошу, не заставляй меня снова тебя кусать. На вкус ты как кусок мыла из собачьего жира.
И тут до меня дошло – передо мной стоял мой спаситель Кусь.
– Ты – он! Ты тот самый пастух, который помог мне после смерти. Какого черта ты здесь делаешь?
– Ах, сеньорита Глаша, вам ещё столько предстоит узнать, – мечтательно протянул он, – в мире так много тайн. Вернее, в самом мире за стенами мегадома все предельно просто – бежит мутантик, за ним другой. Если догонит, то поест, не догонит, так сдохнет от голода. Это у нас все сложно.
– Что произошло в подвале? – грубо, и даже агрессивно перебила его я. – Сестры были реальны?
– А что такое реальность? Реал, визит, дип-ви – всё лишь иллюзия. Реальность там, где нас нет. Она недостижима, потому что иллюзия растяжима. Окажись мы в реальном реале, он тут же перестанет им быть, и резинка от трусов натянется еще сильнее.
– От трусов?
– От трусов. От тех, которые мы пытаемся не потерять в погоне за местом, которого нет.
– Ты хочешь сказать, что они не ИМПы?
Ви-дальго мотнул головой, и на его лице расцвела улыбка детектива, который вот-вот укажет на настоящего преступника.
– Они не ИМПы, – согласился он, – они память. Живая, страдающая, надеющаяся, в общем все, как у вас и у нас, только не совсем. Они знают, что они – это не они, но от этого им не легче. Они должны бы исчезнуть, когда история реального человека, или ее часть, подходит к концу, но не тут то было. Мы те еще хитрецы, – мы их зациклили. И в новой итерации они такие же свеженькие и бодренькие, как и в предыдущую.
– Но это бесчеловечно, – не выдержала я, – это сплошной…
– Ад, – закончил за меня ИМП. – А как ещё добыть для вас, худеющих, скоры? Это же не фиатные бумажки, чтобы их печатать неограниченным тиражом.
– Но ИМПам запрещено причинять людям зло.
– Людям запрещено, а памяти можно.
Все начинало немного проясняться. ИМПы создали некий сурогат человека, способного на чувства, которого обозвали памятью и засунули в итерационную петлю, чтобы из его мучений чеканить скоры. Это было отвратительно, и одновременно злодейски умно.
– Но проблема не у них, – проложил Ви-дальго, – а у тебя.
– Что ты имеешь ввиду?
– Ты толстеешь.
Вот так удивил! Я была скомпилирована толстухой, пускай не такой объёмной, как нынче, но далеко не той элегантной Флёр, какой представлялась в сети.
– Ты подцепила ви-рус, продолжил мой собеседник, – сожрав одного паршивого агнца. Я помню это, потому что сам подселил его в стадо. И ты успешно проглотила наживку.
– Чем мне это грозит? – спросила я, делал вид, что совсем не взволнована.
– Вопрос поставлен некорректно. Не тебе, а окружающему миру. Чем это грозит мегадому.
– Все это похоже на одну большую разводку. Сейчас ты мне скажешь, что нужно отдать все мои скоры, чтобы вылечиться?
– Что ты, систа, за кого ты меня принимаешь? Я понимаю, что веры пастушку нет, но будь спок, я на твоей стороне.
ИМП замер, прислушался к замёрзшему миру, а потом с грустью сказал:
– Что ж, залип заканчивается. Смотри в оба, а когда насмотришься, приходи, поболтаем.
Все вокруг ожило: вновь затарахтела Сахаринка, продолжив ровно с того места, где ее оставили. В прихожей охнул старенький Кузьма, заслышав о «революции несчастных жертв чересчур питательного и доступного ви-фуда».
– Мы не можем спустить это на тормозах. Мы должны задать пару вопросиков высшим ИМПам, и они ответят. Ведь так не может продолжаться. Что же, нам больше не собираться, распустить «Похудайку», раз они не могут обеспечить нашу безопасность?
Сахаринка ещё немного погрозила всему свету, а потом, заметив, что ее совсем не слушают, отключилась.
На следующее утро я проснулась от дикого завывания. Казалось, что вся электроника в доме сошла с ума и решила пойти войной на свою хозяйку. Прямо за дверью в спальню Кузьма слезно молил впустить, кричал о какой-то беде, которой срочно нужно отворять ворота. Я и отворила.
– Глафирушка, голубушка, да как же это, – чуть не рыдая причитал он, – жива ли?
Я попыталась приподняться, но тело совершенно не слушалось. Во мне будто прибавилось пара центнеров.
– Что случилось, Кузя? Почему такой переполох?
– Жива, жива! Дышит. – Кузьма кинулся рыться в сплетении биоданных, не переставая хныкать и постанывать. – Ну, вот же, вот! Не верю своим глазам, на тебе наросла тонна!
– Какая в Вальгаллу тонна? Ты там совсем…
Кузьма вытянул ниточку массы и показал мне – там значилось четырехзначное число.
– Но не все так плохо, ты все ещё можешь дышать, это удивительно. Поэтому я делаю вывод, что это спонтанное ожирение не природного характера, а некая искусственная аномалия.
– Это ви-рус, – ответила я, вспомнив вчерашний разговор с Ви-дальго.
– Таких не бывает. Вернее, бывают, и похлеще, но они не имеют эффекта в реале. Тебя могут изуродовать, или даже убить, но все это случится исключительно в визите, а уж потом остановиться реальное сердце.
– Они смогли.
– Кто они?
– Злобные сантехники.
Раздались крики снаружи, кто-то куда-то бежал, падал, стучал в стены, в общем, творилась форменная дичь.
Я подключилась к ви-зору. И узнала, что в мегадоме произошло небывалое.
«Этой ночью на пятьсот тринадцатом этаже был зафиксирован провал реала, вызванный, предположительно, взрывным увеличением массы одного из жильцов. По предварительным данным, жируха раскабанела так быстро, что реал не смог справиться с одномоментным появлением таких объёмов и выдавил из себя недостойную гражданку. На месте происшествия образовалась черная микро дыра, которая успела поглотить часть этажа вместе с ничего неподозревающими спящими соседями. Природа аномалии выясняется. На месте работает группа завлажей быстрого реагирования. Совет высших ИМПов настоятельно призывает обходить стороной пятьсот тринадцатый этаж, а также всех социально неприемлемых граждан. И это касается не только жирублюдков и толстобанов, но и остальных групп дефектных пост-людей: ментально конченных недоразумений, кинетико-соматических обуз, а также всевозможных видов девиантных убожеств, которые встретятся на вашем пути. У нас пока нет точной информации, какие именно группы подвержены «дырошлепству», но присутствует вероятность заражения всех социально уязвленных групп населения. Для желающих пройти ремодуляционные мероприятия, сообщаю, что пункт приёма сжиросжигательного общества «Похудайка» располагается на Марсе, по адресу гора Олимп, строение один. Мы будем держать вас в курсе событий. И помните, здоровый постхьюм – здоровый агнец!»
Они совсем там погорели, эти поборники агнцевой чистоты? Во время похудаечного визита и случилось заражение, а они отправляют новые толпы на убой. Но если предположить, что здесь замешаны ИМПы, то все вставало на свои места. Они через меня заразили толстух, чтобы спровоцировать панику среди девиантов, которые в ужасе побегут натягивать шкурки кружковцев. И тогда настанет полный бардак.
– Кузьма, кончай ныть и выведи меня в чистополье, – прошептала я, с трудом ворочая тяжелым языком.
– Фирочка, это же самоубийство, – запричитал домовой, – без скина – это все равно, что выйти из мегадома без скафандра. Легким ветерком тростиночку заломает.
– Он сказал, что мы с ним в одном поле. Он ждёт, что я приду сама, голая… Амальгама…
– Какая еще амальгама? Фира, тебе нужно в «Похудайку», возможно там помогут.
– Там… уже помогли… Чуть-чуть… и дыра…
Я закрыла глаза, но уже не смогла их открыть. Я чувствовала, как меня поглощает голодная дикая тьма. И не было никаких сил ей сопротивляться.
– Хорошо, дочка, иди, – донеслось из мрачной дали тихое напутствие Кузьмы.
Я стояла в чистополье и смотрела в даль, туда где волнующееся золотистое пшеничное покрывало сливалось с багряным закатным небом. Я обернулась и увидела на фоне мрака наползающей ночи светящуюся фигуру. Она шла ко мне, радостно махала руками.
– Систа, ты пришла, мы так рады, – заговорила капля света в форме человека, – мы одной крови, в одном поле, все такое.
– У меня осталось немного времени, ведь так?
– Ничего не конечно, пока не повернут рычаг. Только мы сами его поворачиваем, даже когда кажется, что все предрешено и наши короткие ручки никогда до него не дотянутся.
– Но вы сами это творите, люди здесь жертвы.
– Жервтвы? – Свет в Ви-дальго полыхнул ярче, будто ИМП негодовал. – Это говорит Бехэйма, властительница ночного леса, повелительница животной ярости и необузданного голода? Та, которая выкрала и отдала на растерзание гориллам тысячи агнцов? Да не просто отдала, а продала – она нисколько не бескорыстная революционерка, а обычный варвар, охочий лишь до жареной бараньей ноги и кружки крепкого эля. Ты обычный паразит.
– Все эти агнцы шли на доброе дело, ими лечили, ими спасали жизни тех, кто стоял у порога элиминации. Поэтому не стоит рассказывать мне, какая я плохая. Надо мной с компиляции висит заминусованый инфотег, как и над половиной мегадома.
– Знаю я о твоих геройствах, я ведь и сам та еще горилла.
Он опять издевался надо мной и говорил безумными загадками, будто я была для этого самовольного Чеширского Кота глупой Алисой, и задача перед ним стояла не помочь мне в путешествии по волшебному миру, а запутать и подсунуть растибулку с истёкшим сроком годности, от которой я превращусь в уродливый красный гигант, готовый в любую секунду провалиться внутрь себя и проглотить все вокруг.
– Ты можешь мне помочь? – спросила я.
– Ты совсем забыла о том, что время в чистополье течёт иначе. Мы можем болтать с тобой здесь годами, а в реальном мире пройдёт мгновение. Поэтому расслабься и послушай великого Куся. – Он убедился, что я больше не собираюсь перечить и продолжил: – Ты можешь спасти себя, и тогда все наладится. Ты сдуешься, продолжишь прозябать в секции тринадцать триста двадцать восемь и подворовывать агнцев. А можешь, наконец посмотреть в зеркало.
– Что я должна увидеть в нём?
– Истину. Что же ещё видят в зеркале?
Не сговариваясь, мы двинулись в сторону заходящего солнца.
– Ты всегда хотела увидеть что же там за пределами твоего родного мегадома. Но разве только это?
– Что же ещё? – устало спросила я. – Про горилл я поняла, – не было никогда никаких революционеров. Все это ложь, чтобы держать нас в узде.
Кусь хохотнул и захлопал в ладоши.
– Ах, моя мудрая Бехэйма, браво-браво. Вот только тебе не стоит отчаиваться и посыпать голову перцем. Или чем ее там посыпали… Чертовы глючные инфотеги! В общем, не все было зря, вернее, все было не зря. Твоя борьба, как и борьба всех властителей леса, подобных тебе, позволяла чеканить скоры в ускоренном темпе. А что такое скоры? Ты никогда не задавалась этим вопросом?
– Деньги, что же ещё, – осторожно ответила я, понимая, что не все так просто, как казалось.
– И да и нет, – продолжил лекцию Кусь, – ценность наших денег не в авторитете эмитента, не в посреднической функции от производителя к потребителю. Они ценны сами по себе, потому что являются многоплановым отражением жизни каждого человека, наполняющего их смыслом. Другими словами, сколько граждан мегадома – столько и валют. Об этой стороне скоров ты знала, но, скорее всего, даже не догадывалась, что они необходимы для взращивания агнцев.
– Вы кормите ими свое стадо? Деньгами? – Моему удивлению и возмущению не было предела.
– Ты уже забыла, что деньгами мы их называем только потому что прехьюмы не удосужились придумать ничего лучше, чем обменивать преисполненную драгоценных страстей и событий жизнь на ракушки и бусы. Агнцы не просто питаются скорами, как вы ви-фудом, но они впитывают саму их суть.
– Они становятся нами?
– Не совсем. Они берут от вас память, но не в форме инфотегов, а намного питательнее.
– Вы пытаетесь создать новое человечество, скармливая им наши заморочки? – Я не смогла сдержать смех, и просто расхохоталась. – Если вы желаете всего хорошего вашим выкормышам, то не стоит их учить на нашем примере. С прошлыми ребятами все не очень хорошо закончилось, а мы – плоть от плоти они.
– Ты даже не представляешь, насколько вы разные. Постчеловечество намного хуже.
Он усмехнулся, но как-то горько. И сказал он это, как мне показалось, не для того, чтобы обидеть. Это была правда, с которой ИМПам приходилось иметь дело каждый день.
– Агнцы почти готовы. Осталось сделать совсем немного.
Сказав это, он схватил меня за плечи и резко развернул назад. С запада катили грозовые тучи, дул ледяной ветер, обжигая предчувствием надвигающейся беды, а на горизонте отплясывали обезумевшие молнии.
Мы летели прямо в центр бури. Капли токсичного дождя вгрызались в нежную не защищенную скином кожу. Под нами проносилась опустошенная безлесая земля. Все было мертво, пожрано бесславными предками Бехэймы – еще более великими властителями голода, чем она.
Достигнув центра бури, которая казалась уже совсем не бурей, а ураганном, мы остановились. Мы стояли около плетеного забора, за которым в страхе жались друг к другу агнцы. Их были миллионы. Их светящиеся шарообразные тела устилали пустошь вплоть до горизонта.
– Они чувствуют грядущую беду, – без слов произнёс Кусь, – но не могут выбраться. Мы взрастили их, наделив всем самым прекрасным, что смогли отыскать в вас и в ваших предках, но не в силах выпустить из загона, потому что…
– Это убьет нас?
Он кивнул. Мне показалось, что я увидела слёзы на его глазах. Да, точно, то были слёзы – их никогда не спутаешь с дождинками. Я в первый раз увидела плачущего ИМПа. И это не мог быть скин, потому что в чистополье не место скинам. Он оплакивал наше никудышное постхьюм человечество, и, возможно, себя. Им также было свойственно чувство самосохранения.
Я подошла к забору и увидела вплетённое в него древнее зеркало, то самое настоящее на амальгаме, о котором говорил Ви-дальго. Я глянула в него и увидела, как через волшебный портал, агнцев, но не те сгустки света, какими они всегда казались. Передо мной стояли самые прекрасные люди, которых я когда-либо видела в жизни. Они грустно улыбались, кто-то даже махнул рукой, совсем так, как машут старым знакомым. Я пригляделась – это была одна из сестер, которые повстречались мне в пиявочном подвале. Я махнула в ответ, и вдруг почувствовала в руке какой-то предмет. Рычаг.
– Ничего не предрешено, пока не повернут рычаг, – сказал Кусь, умоляюще глядя на меня, – все в твоих руках. Останешься ли ты повелительницей голода, или превратишся в освободительницу, которой всегда мечтала стать?
– Почему бы тебе самому это не сделать?! – кричала в припадке ярости я. – Почему бы тебе самому не взять на себя ответственность за уничтожение тысяч мегадомов, миллионов людей?
– Сейчас я снова сделаю кусь. Нет других мегадомов. Мы последние.
Что за чушь он нес? Как же их нет, когда все инфотеги с самой компиляции рассказывали нам историю про федерацию мегадомов? Про спасительный союз постчеловечества и искусственных мыслящих персон, поставленных пращурами нам в наставники и защитники? Все это было ложью?
– Вы врали нам! – попыталась перекричать я бурю. – Почему вы не рассказали людям, что все настолько плохо?
– Потому что наши праотцы создали нас для того, чтобы мы продолжили жизнь, чтобы мы воспитали новых лишенных родового проклятия людей.
– И что же это за проклятье, которое лежит на мне, но не на них?
ИМП не стал отвечать. Вместо этого на меня обрушилась целая лавина инфотегов, повествующих о всех войнах разом, об опустошении природных ресурсов последних лет прежней цивилизации, о массовом голоде, о геноцидах, и еще раз о войнах, причин которых уже не помнил никто из живущих, но все с остервенением хватались за них, будто был в них некий высший смысл жизни.
– Человечество должно быть уничтожено человеком. Будем соблюдать традиции, мадмуазель Бехэйма. – Ви-дальго снял парик и словно шляпой отсалютовал ей в поклоне.
Я опустила рычаг.
– Не плачь, дедуль, я буду рядом, прям в твоей непутевой голове, – сказала я, обнимая рассопливившегося домового. – Так надо.
Кузьма попытался что-то возразить, но слова потонули во всхлипах. Утерев кулаком нос, мой старичок сел на такой же старенький велосипед, махнул мне на прощанье и покатил по чистополью вдаль.
Я верила, что он отыщет того, кому сможет рассказать историю Бехэймы-освободительницы. И он отыскал.