Сон закончился внезапно, и она вынырнула из этого вязкого, душного забытья. Сердце было таким огромным, что занимало всё её внутреннее пространство. Оно давило и бУхало с такой силой, что, казалось, даже сама кожа прогибалась под его напором.
Этот сон приходил к ней каждую ночь - неумолимый и безжалостный - как то отчаяние, что скручивало её и не давало дышать. И каждый раз в этом сне она знала, что последует дальше. И эта неотвратимость каждый раз сводила с ума, отнимала призрачную надежду, что может что-то изменится, если она успеет.
Сначала этот безлюдный, без единого фонаря сумеречный перрон, с которого уходит поезд. Он бесконечно долго несёт мимо неё, отрешённо стоящей и лишённой движения, свои вагоны со слепыми глазницами окон. И она знает, что ей нужно туда, внутрь, в эту медленно ползущую змею бесконечного поезда.
И вдруг она уже внутри и бежит по пустым вагонам, торопится изо всех сил. Неостановимый бег, поиски чего-то очень важного! Но уже знает, что безнадёжно опоздала. Надо сойти! Но кругом всё незнакомое и чужое. Куда же она попала, где выход?
И быстрое пробуждение - словно вынырнула из мутной, ледяной толщи воды, где страшно и не хватает воздуха.
Комната потонула в сумраке. Слабо колышется незадвинутая штора. Шум поздних машин за окном. Боль и отчаяние разрывают грудь – снова не успела. Ощущения такие реальные, что она чувствует, как устали от бега натруженные ноги, и дыхание сбилось.
Но лучше так – бежать, не успевать, чего-то бояться и не находить, чем возвращаться и вспоминать, что всё закончилось.
Навсегда.
Мамы больше нет.
После её замужества они с мамой не были близки. Её отчаянно тянуло туда, в этот старый дом, в эти две крохотные комнатки на втором этаже, с самодельными полочками на кухне, которые сделал отец.
Где в окна заглядывают кусты сирени, и на зиму вставляют ещё одни рамы. Где простая мебель стоИт так тесно, что едва можно пройти. Где нужно топить печь дровами, а потом чистить золу. Где нужно носить воду из колонки и сушить зимой бельё на чердаке в сарае. А потом собирать его, негнущееся и сводящее с ума этим морозным запахом чистоты и свежести. Сердце рвалось туда, где зимой во дворе наметает такие высокие сугробы, что дорожки похожи на снежные туннели. Где почти весь двор летом был укрыт огромным зонтом старого дерева, наклонившегося под своей тяжестью.
Она навсегда осталась там, в этом ветхом доме, которого больше нет. Выйдя замуж, она чувствовала себя растением, пересаженным в неподходящий для этого грунт.
А мама была рада. Она словно выполнила свою часть задания, говоря отцу – теперь мы поживём для себя.
А ей было непонятно – как это может быть – как это, «для себя»? Это значит без неё? Ведь она - часть этого дома и часть мамы, которую так любила.
Но со временем она научилась обходиться без этих мыслей, новые взрослые заботы заслонили детские воспоминания и привязанности. Эта дверка была плотно закрыта, она даже близко к ней не подходила, чтобы снова не чувствовать щемящее чувство потерянности.
А потом случилась беда. И они снова были вместе, как в то далёкое время. Она старалась, очень старалась, чтобы мама не узнала свой страшный диагноз, которого опасалась всю жизнь. Бесконечная вереница дней, наполненных болью и страданием, заслонила её саму. То, что мама её не узнавала и разговаривала как с чужим человеком, добавляло отчаяния. Но она не сдавалась, яростно боролась и понимала – проигрывает. Горестно вглядываясь в родные черты, изменившиеся до неузнаваемости, вслушиваясь в родной голос, она жадно впитывала то, что должно было неминуемо уйти в небытие. И накопившаяся непомерная усталость давила, словно каменная глыба – нависшая и готовая вот-вот сорваться и унести её с собой в страшную бездонную пропасть.
И однажды она сорвалась на крик, не выдержав этого невыносимого напряжения.
Ничего не изменилось, не стало легче - всё так же смотрели эти непонимающие выцветшие мамины глаза и хаотично двигались поверх одеяла крючковатые пальцы высохших рук.
А потом нахлынул жгучий стыд. И огромное чувство вины.
И эта невозможность отмотать всё назад, где она смогла бы удержаться от этого вырвавшегося крика.
Как трудно прощать. А саму себя просто невозможно.
Бесконечный День сурка – внезапное пробуждение с бьющимся сердцем в тёмной комнате, колыхание шторы, сигаретный дым, ленивой струйкой утекающий в открытую форточку…
И эта не проходящая, щемящая боль невозвратной утраты – прости меня, мама!..