Михаил Глузский

"Актерские судьбы прихотливы. Дебютировав в предвоенной «Де­вушке с характером», Глузский дол­гие годы появлялся на экране лишь в небольших, малозначительных ро­лях. Иногда не в ролях даже. Роль, хоть и маленькая, все же роль. Ино­гда и на небольшом материале можно создать интересный и значи­тельный характер — в биографии Глузского такие случаи тоже были".

Читаем статью, опубликованную в 1977 году:

"Плотная фигура в потертом, ви­давшем виды ватнике и солдатской пилотке, густые «старшинские» усы на обветренном морщинистом ли­це, внимательный располагающий взгляд из-под насупленных седых бровей. Солдат прошел всю войну и хватил лиха. Никого у него нет — ни семьи, ни родного дома. После ранения болят глаза, нужно надолго лечь в госпиталь, да все как-то недосуг: случайно сошел вместе с фронтовым другом на маленькой станции, узнав о свалившемся на того несчастье. Да так и остался там, в дотла сожженной фашистами деревне.

«Солдат-строитель» — называ­лась одна из рецензий на фильм Николая Губенко «Пришел солдат с фронта». На многих фотографиях, воспроизводящих кадр из этого фильма, его герой запечатлен в солдатской пилотке и с топором в руках, на секунду оторвался от привычной плотницкой работы, устремив на зрителя сосредоточен­ный взгляд своих выразительных глаз, — солдат-строитель, солдат- работник.

Старого солдата с простым и добрым крестьянским лицом сыграл Михаил Глузский. Сыграл человека исключительной душевной теплоты, в помощи ближнему видящего смысл своей одинокой жизни. Вы­бор актера мог показаться неожи­данным. Привычными и, казалось, неотъемлемыми чертами большин­ства героев Глузского считались жесткость, холодность, волевое на­чало. Может быть, известная доля жесткости и была гарантией того, что исполнитель не превратит сво­его Ивана Степановича в сусаль­ного деда с рождественской от­крытки. Переступить эту грань бы­вает порой очень легко.

Но здесь мягкость и душевность характера, динамично выраженного в общей экспрессивной стилистике фильма, начисто лишены возможного налета благостности, елейности, намере­ния непременно разжалобить зрите­ля, «вышибить» у него слезу. Напро­тив, экранный образ Ивана Степа­новича строится скорее на преодо­лении привычного облика и устояв­шейся кинематографической репу­тации исполнителя.

Вымышленную деревню Мартыниху, от которой остались одни печ­ные трубы, режиссер Н. Губенко за­селил натуральными великолукски­ми колхозниками. Глузский, Губен­ко, Ирина Мирошниченко как нельзя лучше вписались в эту с предельной достоверностью воссозданную на экране режиссером, оператором Э. Караваевым и художниками И. Новодережкиным и С. Воронко­вым среднерусскую деревню конца войны — первых недель мира. В среде подлинных деревенских жителей актер Глузский был есте­ственным и органичным. «Натураль­ность» его героя в данном случае означала отказ от некоторых привычных исполнительских средств, многократно испробованных кра­сок.

Даже голос изменился: не слыш­но в нем стало того привычного металла, что так хорошо знаком по многим экранным созданиям Глузского и его еще более многочи­сленным дубляжным работам (а их такое количество, что сам актер затрудняется назвать точную циф­ру, — знает лишь, что она трехзнач­ная). Ходит и говорит Иван Степано­вич со спокойной обстоятельно­стью.

Война приучила его к сдер­жанности. Солдат должен уметь приноровиться к любым самым не­ожиданным ситуациям. Но то невы­сказанное, что несет в себе этот добрый и мужественный человек, те сложные движения души, которые он и сам не может назвать по имени, дают почувствовать всю меру тра­гизма исковерканной войной чело­веческой судьбы, всю цену солдат­ского самоотречения. Трагическое заложено здесь в самом характере, сыгранном актером, а не в той отда­ющей мелодраматизмом ситуации, в которую неожиданно сворачивает рассказанная с экрана история.

Михаил Андреевич Глузский — профессиональный актер кино, ра­ботающий в советском кинемато­графе без малого сорок лет. За эти годы сыграны многие десятки ролей в самых разных фильмах. И тех, что вошли потом в историю советского кино, как «Минин и Пожарский» В. Пудовкина, где юный студиец Глузский сыграл три разных харак­терных эпизода. В фильмах С. Ге­расимова «Тихий Дон» и «Люди и звери» уже зрелый, хотя все еще малоизвестный киноактер Глузский снялся в ролях есаула Калмыкова и «бывшего» русского — работа с С. А. Герасимовым была для актера хорошей школой и одновре­менно свидетельством немалых ис­полнительских возможностей.

И многие, многие роли и эпизоды в других фильмах сыграны Глуз­ским — названия некоторых из них сегодня и вспоминаются-то с тру­дом.

Если исключить из биографии Глузского трудные для нашего кино годы «малокартинья», окажется, что снимался он много. И тем не менее широкой известностью не пользо­вался.

В привычный кинематогра­фический обиход имя Михаила Глуз­ского начинает входить лишь с середины шестидесятых годов, ко­гда счет сыгранных в кино ролей шел уже на десятки.

Загадочно, невероятно? Как умудрился этот до­статочно своеобразный и яркий ак­тер так долго оставаться незаме­ченным? Ведь, кажется, все у него индивидуально: и характерная, за­поминающаяся, весьма «киногеничная» внешность, и исполнительская манера — все говорит о своеобра­зии и значительности актера, все как будто заранее складывается в его пользу, предопределяя ему по праву принадлежащее место в советском киноискусстве. Но это те­перь так кажется, когда в памяти у всех «большие» герои Михаила Глуз­ского, пришедшие на наш экран в последнее десятилетие. А линия его актерской судьбы была не слишком прямой.

Актерские судьбы прихотливы. Дебютировав в предвоенной «Де­вушке с характером», Глузский дол­гие годы появлялся на экране лишь в небольших, малозначительных ро­лях. Иногда не в ролях даже. Роль, хоть и маленькая, все же роль. Ино­гда и на небольшом материале можно создать интересный и значи­тельный характер — в биографии Глузского такие случаи тоже были.

Но вот как проявить себя, появляясь лишь в качестве окружения того или иного штатного героя, становясь как бы узаконенным элементом экранного интерьера или пейзажа? Но он все же появлялся снова и снова, делая свою скромную работу максимально добросовестно, с до­стоинством профессионала. При этом бывали и перерывы в рабо­те — год, два, иногда и больше. Занимался дубляжем. Играл в Те­атре-студии киноактера.

В текучей труппе этого необыч­ного театра Михаил Глузский со­стоит с 1946 года. За тридцать лет сыграно многое. Валько в «Молодой гвардии», Шура Зайцев в «Старых друзьях», мистер Баба в «Острове мира», Шалва Беридзе в «Доне Иваныче», Карандышев в «Беспридан­нице», Жорж Милославский в «Иване Васильевиче», аббат Пирар в «Красном и черном» (впослед­ствии он сыграет его в телефильме С. Герасимова). Роли характерные, героические, возрастные, комедий­ные. В кино такого разнообразия не было. Долгие годы — все первое послевоенное десятилетие, да и не­которое время потом — вообще никакой серьезной работы в кино у Глузского не было.

Не было и незаполненных пере­рывов. Выступления на сцене Те­атра-студии киноактера сочетались у него во все периоды творческой биографии с интенсивной работой по озвучиванию фильмов, как ино­странных, так и созданных нашими республиканскими студиями. Это позволило накопить необходимый опыт. Творческий и душевный, эмо­циональный. Материал для последу­ющей напряженной работы. Впро­чем, опыт этот постоянно обновля­ется. Уже теперь, не имея недо­статка в серьезных предложениях, Глузский время от времени рабо­тает и на дубляже. В двух филь­мах — «Маленький купальщик» и «Полицейские в Нью-Йорке» — озвучивал Луи де Фюнеса.

«Это был хороший тренаж! Я много дублировал и люблю эту работу, — вспоминает Глузский. — Озвучивал крупных актеров — Бур­виля, Эдуардо Де Филиппо. Некото­рые из этих работ я держу в своем активе наряду с теми, которые сыграл сам. «Мы — вундеркинды», например. Дубляж — профессия очень серьезная. Тут необходимо бережное отношение к фильму и к актеру, желание сохранить то ма­стерство и те мысли, те чувства и темперамент, которые есть в ориги­нале. И не переиграть, боже упа­си».

Опыт медленной кропотливой ра­боты не приносит, как правило, мгновенных результатов. Не сдела­ет молодого актера в одночасье мастером. Но и без такого набира­ния сил серьезному актеру трудно бывает обойтись. Потому что это опыт профессионала. Через много лет М. Глузский скажет, что доволен тем, как складывалась его ак­терская биография («Да, я начинал медленно, но и в те трудные годы я не находился в состоянии спячки»).

Замедленное начало было и пробу­ждением собственной индивидуаль­ности, нащупыванием своего, от­личного от других, пути в кино. Без этого тоже не обходился еще ни один крупный киноактер.

К концу пятидесятых годов, когда наше кинопроизводство значитель­но расширилось, Глузский стал по­являться на экране заметно чаще. Он сразу начал с возрастных по преимуществу ролей. Можно счи­тать, что молодости в кино у него не было вовсе. Замкнутый, суровый че­ловек с хмурым лицом, казалось, обладал какой-то внутренней тай­ной, был, так сказать, выделен, от­мечен судьбой. Даже в тех нередких, увы, случаях, когда участие игра­емого персонажа сводилось в фильме к функциям чисто служеб­ным, именно эта некоторая загадоч­ность и позволяла предполагать большее, неизменно привлекая зри­тельский интерес.

Вспоминая потом об этом «опас­ном периоде» своей биографии, Глузский иронизировал в журналь­ном интервью: «За мной утверди­лась «репутация» негодяя. Особен­но меня за это полюбили на одной республиканской студии. Как только нужно было сыграть белогвардейца или еще какую-нибудь сволочь, сразу звонили Глузскому».

Только ведь и негодяи бывают разные. Наиболее интересные, зна­чительные «негодяи» Глузского до­статочно индивидуальны. ...

Но речь не об этом реальном есауле Калмыкове — человеке со своей биографией, характером и судьбой, а о тех многих белогвар­дейцах с лицом и фигурой Глузско­го, что пришли на экран вслед за Калмыковым и у которых не было ни своего характера, ни своей судьбы. Среди них тоже были разные люди. Не все обязательно служили в бе­лой армии, хотя военный мундир стал появляться на Глузском все ча­ще и чаще. Но характеры порой бывали схожими. Это были «жест­кие» люди, люди без нервов.

Вот один из них — мистер Джиф­форд из «Последнего дюйма» Т. Вульфовича и Н. Курихина. Он возникает в проеме дверей где-то в глубине экрана. Войти не торопится. Приветливо и несколько покрови­тельственно помахал Бену Энсли, сидящему за столиком кафе на переднем плане кадра. Джиффорд продолжает стоять в дверях, поку­ривая, и вся его пружинистая фигура излучает энергию и доволь­ство собой. Цепкость, деловая хватка прочитываются в этом эпизо­дическом персонаже сразу. Впро­чем, он и не думает прятать свою хищность. Изящно пощелкивает пальцами, сияя мефистофельской улыбкой, и энергично рубит рукой воздух — мол, деньги, сами понимаете, пополам. Он потом явится Бену в бреду, этот Джиффорд. Будет рас­катисто смеяться и с обаятельной улыбкой скажет: — Только помните: компании нужны крупные планы.

Мистер Джиффорд — злодей сто­процентный. И в стилистике «По­следнего дюйма» именно этот эпи­зодический персонаж с жесткими чертами скуластого лица, пронзи­тельным взглядом карих глаз из-под густых черных бровей и малень­кими черными усиками, именно он, герой Михаила Глузского, олице­творял ненавистный Бену и Дэви мир силы и власти денег. Мир нена­вистный, но и привлекательный одновременно.

Может ли злодей быть привлека­тельным? «Злодеи» Глузского, как правило, люди убежденные. Убе­жденные в правильности избранно­го пути. Тут, видимо, прмогает и актерская убежденность. Глузский никогда не иронизирует над своими героями, не выставляет их на посмешище. Даже самых ущербных, даже самых отпетых негодяев. От­носится к ним с полным понимани­ем. Потому, наверно, они неизменно отмечены логической убедительно­стью экранного существования и остаются в памяти как люди — не как экранные знаки.

Это вовсе не значит, что все «не­годяи» Глузского — крупные и сложные характеры. О безмерном, не знающем границ пристрастии иных режиссеров к «злодейской» типажности полюбившегося им ак­тера уже говорилось. За полосой злодеев пошла полоса военных — и тут тоже не обошлось без типажных офицеров и генералов. Генералов «для представительства», из тех, кто произносит на экране приветствия и застольные речи. Таков, скажем, ге­рой Глузского в фильме Конрада Вольфа «Мне было девятнадцать» (ГДР). Там требовалось лишь при­сутствие актера Глузского в мун­дире советского генерала, осталь­ное легко домысливалось зрителем.

Рядом с этими парадными воена­чальниками отнюдь не потерялась скромная фигура усталого генера­ла Орлова из «Живых и мертвых». Он появляется в кадре на какие- то секунды и произносит ровным счетом два слова: «Придется отби­рать». Генерал прибыл для набора пополнения из ополченцев, но на вопрос о добровольцах весь строй сделал шаг вперед. Это не было для генерала неожиданностью. И в его спокойном «Придется отбирать», и в том, как генерал смотрит и слуша­ет, — и смертельная многодневная усталость, и привычная выдержка профессионального военного, и же­лезная решимость выстоять. Все вместе — уже характер. Харак­тер — в одной короткой фразе и в нескольких кадрах.

«Жесткие» герои Глузского, если к ним присмотреться повниматель­нее, все-таки двойниками не были. У них, во всяком случае, у большин­ства из них, разные характеры, раз­ные линии поведения и даже разное существо. Вот Сивков из фильмов В. Азарова «Путь в „Сатурн"» и «Ко­нец „Сатурна"». Делопроизводи­тель «Сатурна» — сухой, замкну­тый, скрипучий какой-то человек. Неприятный он субъект: даже оби­татели шпионской школы, сами да­леко не ангелы, склонны подозре­вать его в шкурничестве и провокаторстве. Потом «скрипучий» Сивков, обманув зрительские ожидания, окажется не шпионом и предателем, а своим, нашим то есть. Тянущийся за исполнителем длинный шлейф «злодейской» репутации здесь, по­жалуй, сослужил хорошую службу в детективном жанре, до времени об­манув зрителя, усыпив его бдитель­ность.

Но бывает и так, что эта заранее ожидаемая жесткость экранного ге­роя Глузского намеренно обыгры­вается в кинопроизведении. Не в качестве злодейского типажа, а как доминирующая краска характера.

— Я — очень мягкий человек, — стальным голосом чеканит слова полковник Дей из фильма В. Трегу­бовича «На войне как на войне», — и потому прощаю батарее полчаса опоздания. В бою минуты не прощу.

В бою же случилось такое. Один за другим подрывались на минном поле наши танки. И когда танковая атака готова была уже захлебнуть­ся, полковник Дей вдруг увидел, что кто-то бежит впереди самоходки, прокладывая дорогу среди минного поля. Бежал Саня Малешкин, бело­брысый мальчуган в погонах млад­шего лейтенанта, — один из обык­новенных и неповторимых героев Михаила Кононова. Малешкин бе­жал потому, что струсил водитель, но полковник этого знать, есте­ственно, не мог. Первая реакция полковника: «Что за псих там бежит?» Доложили, что бежит млад­ший лейтенант Малешкин. Полков­ник, недоуменно хмуря брови, на­блюдает за ним в бинокль. И вдруг начинает понимать.

— А ведь он пройдет, — говорит полковник еще не очень уверенно. Интонации сомнения, неуверенно­сти как-то не очень подходят сталь­ному голосу полковника, и он их вроде даже стесняется. Когда же становится ясно, что экипаж само­ходки действительно прошел, пол­ковник, позабыв привычную вы­держку, как болельщик на трибуне стадиона, совершенно уже неофи­циальным голосом кричит по рации:

— Давай, Малешкин! Жми, Ма­лешкин!

Он таким и был в повести В. Ку­рочкина, этот «железный» полков­ник Дей. Таким и пришел на экран в картине В. Трегубовича. Но его пот явлению предшествовало участие М. Глузского в другом фильме, с которого начинается новый, наибо­лее значительный этап его твор­ческой биографии.

В последнее десятилетие Михаил Глузский стал одним из наиболее репертуарных наших киноактеров. Секрет популярности того или иного исполнителя ищут нередко в его современности — в актерской ма­нере, в способе существования на экране, в выраженном личностном начале. Если формулу «современ­ный киноактер» попытаться распро­странить на Михаила Глузского, то этот немолодой, уже несколько де­сятилетий работающий в нашем ки­нематографе артист окажется со­временен по всем статьям. И не только в смысле актерской техни­ки, сдержанной и одновремен­но экспрессивной исполнительской манеры, силы индивидуальности его героев, что сделало его необходи­мым именно сегодняшнему нашему кино.

Актерские работы Глузского в фильмах семидесятых годов «При­шел солдат с фронта», «Монолог», «Премия», «Птицы над городом» значительны и по смыслу сыгран­ных характеров, отвечающих каким-то не всегда даже осознанным потребностям сегодняшнего зрите­ля. Зрителя, который стремится уви­деть на экране характеры не только крупные, но и сложные, внутренне конфликтные. Не только порожден­ные временем, но и формирующие, в свою очередь, определенный тип актера, такого, который умеет быть всякий раз и похожим, и непохожим на самого себя. Прежним и совер­шенно новым.

Глузский играет наших современ­ников. Ни грима особого, ни истори­ческого костюма, выделяющего из привычной сутолоки наших дней, ге­роям Глузского почти никогда не требуется. Но есть в его актерских данных — и внешних, и в самом складе дарования — нечто, позво­ляющее особенно рельефно про­явить себя в образах солдат рево­люции и Великой Отечественной. Наиболее яркие, крупные характе­ры актеру удалось создать на сюжетном материале двух перелом­ных эпох нашей истории. Сила чувств и обостренная актерская чут­кость позволяют ему играть исто­вость и пламенную страсть, сохра­нив при этом и чувство меры, и жиз­ненную убедительность.

Фокич из фильма Г. Панфилова «В огне брода нет» — в биографии Глузского фигура, можно считать, переломная. Он появился на свет в 1967 году и по своим формальным признакам от предшествующих «жестких» героев Глузского мало чем отличался. Разве что «метра­жом», «объемом». Роль эта — одна из главных и в драматургии фильма смысловая. Как, впрочем, и другие персонажи этой картины; все они достаточно важны, все концепционны. Но не только это.

Хромоногий комендант санитар­ного поезда времен гражданской войны — характер гораздо более многозначный, чем все предыдущие экранные воплощения Глузского. Он отнюдь не злодей, но и той от­крытости человеческой, что придет к актеру с ролью Ивана Степанови­ча, здесь еще нет. Ершистый и су­ровый, подпрыгивающий на своей деревяшке комендант весь из того сложного и незабываемого време­ни, которое не признавало полуто­нов и самым естественным образом соединяло в одном человеке жесто­кость и детскую наивность, неисто­вую ненависть к врагам и романти­ческую веру в идеалы революции. Он прямолинеен и жесток, это вер­но, но он не вообще жесток. Он к вра­гам жесток, а врагов и жалеть нече­го — в огне брода нет. («Ты врагов убивал», — бросает он комиссару, едва в словах собеседника почуди­лась ему жалость.)

— Диктатура, она — диктату­ра... — Уверенный взмах кулака для вящей убедительности дополняет и без того выразительный взгляд ко­лючих глаз из-под кустистых, близ­ко сведенных бровей. В какие-то моменты Фокич своими крайностя­ми и перехлестами вызывает наше активное неприятие. Герой Глузско­го вообще не рассчитан на то, чтобы быть приятным. Его характер отве­шен полновесной жизненной мерой, и верный солдат революции Фрол Фокич Ватагин выражает свою по­литическую программу без излиш­них дипломатических тонкостей, открыто.

Фокич Глузского построен на кон­трастах. Вот он заходится в началь­ственном крике, а вот пьет чай вприкуску, аккуратно держа блю­дечко на ладони, — лицо помягче­ло, разгладилось. А вот он ласково говорит Тане Теткиной: «Иди, ми­лая!», готовясь принять мучениче­скую смерть.

Жесткость и прямолинейность ге­роя Глузского были здесь вовсе не следствием злодейского типажа. Типаж у Фокича вполне рядовой — заросшее черной бородой лицо крестьянина — и не говорит реши­тельно ни о чем. Простой чело­век, — и все тут. Но он был истори­чески и драматически убедителен, этот «жесткий» герой Панфилова и Глузского.

Случилось так, что свои большие роли Михаил Глузский сыграл в фильмах молодых режиссеров Г. Панфилова, Н. Губенко, И. Авер­баха, С. Никоненко. В трех случаях из четырех это вообще были режис­серские дебюты, и каждый из начи­нающих режиссеров определенным образом рисковал, приглашая на главную роль актера, еще в данном качестве не опробованного. С усто­явшейся зрительской репутацией и, как казалось, с резко очерченным кругом возможностей.

Глузский не подвел. С молодыми режиссерами (теперь Панфилова и Авербаха уже причисляют к сред­нему поколению советской режис­суры) он сделал лучшие свои рабо­ты. И, скажем, успех «Монолога» или картины «Пришел солдат с фронта» во многом определен был точным, хотя и неожиданным выбо­ром главного исполнителя.

Соб­ственно, теперь он неожиданным не кажется — даже трудно предста­вить себе эти фильмы с другим актером. И израненный войной сол­дат, и одноногий комендант сани­тарного поезда, и скромный инспек­тор общества охраны природы, быв­ший фронтовик Букин из фильма «Птицы над городом» («Это главное, что я сделал в жизни», — вспоми­нает он про войну), и, наконец, герой «Монолога» академик Сре­тенский — люди, хоть и разные, но совершенно земные. Никакой зага­дочности, никакой обозначенной тайны новые герои Глузского уже не несут. Вот в эту-то земную природу дарования М. Глузского и уда­лось проникнуть сначала Г. Панфи­лову, потом И. Губенко, И. Авербаху и увидеть заложенные именно здесь немалые возможности.

Никодим Васильевич Сретенский на привычных экранных академиков совсем не похож. Те были рассеян­ными чудаками, впечатляли, как правило, экстравагантностью манер и внешней представительностью. У Сретенского, такого, каким сыграл его Михаил Глузский, ничего это­го нет. Ни обязательных толстых очков, ни непременной бородки кли­нышком. У него простое и вырази­тельное лицо интеллигента-труженика, и именно человечность в самом глубоком смысле стала осно­вополагающей чертой характера, созданного актерским талантом и человеческой индивидуальностью Михаила Глузского.

Земной он человек, из плоти и крови. Человек, а не символ. Не знак ученого-интеллигента. Простой и добрый, мягкий в общении с близ­кими и убежденный в том, что каса­ется его дела. Дело это — служение науке, а значит, истине, справедли­вости, добру в конечном счете. Счи­тается, что актер-профессионал мо­жет и должен уметь сыграть все. Но бывают роли, где одного профес­сионализма недостаточно, где необ­ходим масштаб личности, то есть то, чем исполнителю надо обладать из­начально. Невозможно сыграть ин­теллект или талант, и старое представление об актере — человеке с тысячью лиц уступает место иному. Современный кинематограф с его стремлением внимательно вгляды­ваться в лица требует от актера индивидуальной, человеческой зна­чительности. Без этого такой фильм, как «Монолог», просто не состоялся бы. И Глузский прошел это испытание с честью.

Впрочем, рецидивы «злодейско­го» прошлого давали о себе знать и в эти годы. И почти одновременно с «Монологом» и даже на той же самой студии «Ленфильм» появи­лась картина «Дела давно минувших дней», где режиссер
В. Шредель ис­пользовал актера М. Глузского на уровне его работ пятидесятых — начала шестидесятых годов. Нэп­ман (и одновременно бандит) Злот­ников — все тот же обаятельный и несколько загадочный, хотя и по­старевший изрядно типажный герой Глузского, список которых казался уже закрытым.

В семидесятые годы Глузский снимается много («Сейчас у меня интенсивный рабочий период»). На­ряду с главными ролями в «Моноло­ге», «Птицах над городом», «По­следней жертве» играет и неболь­шие, эпизодические. Иногда они становятся как бы вариантами его больших ролей. Скажем, сержант-сапер Ряженцев из «Освобожде­ния» или колхозный бухгалтер Гузей, ставший одним из руководи­телей белорусских партизан («Пла­мя»), — производные от Ивана Сте­пановича. У них вполне могли быть сходные, с налетом легендарности биографии, и на том небольшом материале, что отпущен ему по сце­нарию, исполнитель ведет своих ин­дивидуально неповторимых, хотя и эпизодических героев в направле­нии, близком характеру Ивана Сте­пановича из фильма «Пришел сол­дат с фронта».

В «Премии» С. Микаэляна Глуз­ский выступил в роли начальника планового отдела. Борис Петрович Шатунов — человек властный и хмурый. Рациональный человек, оперирующий исключительно циф­ровыми категориями, — вся слож­ная и многообразная жизнь стро­ительного треста в его сознании укладывается в стройные колонки цифр. Он ко всему привык, в разных ситуациях бывал и всюду умеет твердо стоять на ногах. Обрести себя, иначе говоря.

Он не приспособленец, нет. Не из тех, кто угодливо подпевает началь­ству. Скорее, директор должен с ним считаться. И когда он заявляет в сердцах: «Если бы меня здесь не было, то и вообще ничего бы не было», — это не угроза и не преувеличение. Уж кто-кто, а Шатунов-то имеет представление о ре­альном положении дел, вероятно, лучше, чем любой из сидящих в этой прокуренной комнате. О реальном неблагополучии. Сколько они себя помнят — Шатунов был всегда. Его немолодое морщинистое лицо с на­хмуренными черными бровями, чет­кая, с подчеркнуто правильными членениями речь для строительного треста № 101 — неотъемлемая де­таль управленческого интерьера. Одушевленная традиция.

Шатунов бывает и мягок, и груб. И уговаривает, и увещевает, и хи­трит — самые разные тактические ходы пробует. Глузский не играет ловкача или невежду. Типаж жест­кого, хмурого человека, может быть, и брался в расчет, когда пригла­шали именно Глузского. Но одно­значно сыграть сухого бухгалтера, которому недоступны высокие по­рывы, значило бы сильно упростить дело. Ведь в фильме «Премия» каж­дый из персонажей — характер. Один оттеняет другой. И каждый убежден, что именно его линия пове­дения самая верная.

Герой Глузского ни с одним из этих типов не солидаризируется. Они его оттеняют, это верно. На их фоне хмурый начальник планового отдела выглядит фигурой и более гибкой, и более объемной. Скорее, он одного толка с директором, но более находчив и умен. И более убе­жденный. Можно вспомнить, как он вступает вдруг:

— Я уверен, что мы должны быть честными, но я не уверен, что мы должны быть глупыми, — чеканя каждое слово, с торжественностью сообщая собеседникам, что они ду­раки.

За словами Шатунова — убежден­ность в том, что именно его правота должна быть услышана. Он же их спасти хочет, а они тянут в бездну. Он и остается непереубежденным. И голосует против... Шатунов, каким его сыграл Михаил Глузский, и не мог пойти на попятный. Фактически это значило бы просто отказаться от самого себя.

Герои Глузского от самих себя не отказываются. Они почти никогда не бывают созерцательны, пассив­ны, всегда деятельны и энергичны. И сыгранный в «Последней жерт­ве» П. Тодоровского Флор Федулыч Прибытков, и подполковник белой контрразведки Туманович («Рассказ о простой вещи»), и командарм Турмачев («Принимаю на себя») — люди сильные, умные и убежден­ные.

Флор Федулыч Прибытков — ге­рой литературный, богатый купец из пьесы Островского. Среднего ро­ста, крепкий, осанистый старик. С общей живописностью портре­та — высокий лоб, внушительная се­дина в бороде и усах, меха и дорогой перстень — контрастируют умные и живые глаза, неожиданные на этом картинно застывшем лице. Их взгляд, проницательный, серьезный, ироничный, лишает поведение костюмного героя привычной мону­ментальности, делает его сиюминут­ным и убедительно живым.

В экранизации «Рассказа о простой вещи» Б. Лавренева, вы­полненной для телевидения режис­сером Л. Менакером, Глузский по­является на экране где-то со второй половины фильма. Мы можем лишь догадываться, каким он будет, этот белогвардейский следователь. Ясно одно: и драматургически, и по смы­слу произведения это должен быть достойный противник схваченного белой контрразведкой чекиста Орлова. В исполнительском отно­шении — достойный партнер А. Джигарханяна. И когда вслед за табличкой на дверях кабинета «Под­полковник Туманович» возникает склонившаяся над письменным сто­лом знакомая фигура Глузского — пожилой подтянутый офицер с уста­лым лицом, хриплым голосом и выразительным взглядом умных не­добрых глаз, — приходит уверен­ность, что масштаб сохранен. Актер не упрощает себе задачу, он соеди­няет в одном лице и службиста-военного, и мыслящего интеллиген­та. Убежденность подполковника уже слегка поколеблена, но ставки сделаны и обратного пути нет. Игра идет в открытую, приговор известен заранее и следователю, и подсуди­мому.

В смертельный поединок харак­теров, воль, убеждений выливает­ся этот актерский дуэт, где убеди­тельная искренность и яркая им­пульсивность Орлова — Джигарха­няна противопоставлена властно­ рассудочной и убеждающей силе героя Глузского.

Михаил Глузский — актер заново открытый в последнее десятилетие. Его по праву можно считать акте­ром семидесятых годов: фильмы с его участием выходят на экран один за другим. И теперь уже кинопроиз­ведения нередко строятся в расчете на индивидуальность популярного исполнителя. Режиссеры ориенти­руются на его данные, ища и находя в нем тех героев, которые способны заинтересовать сегодняшнего зри­теля.

Последние по времени кине­матографические работы Глузско­го — шут Балакирев в фильме А. Митты «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» и командир партизан­ского отряда Селезнев в экраниза­ции повести Василя Быкова «Обе­лиск». Роли контрастные по мате­риалу и стилистике, и жаловаться на отсутствие разнообразия актеру, надо думать, уже не придется.

Сегодня Михаил Глузский — не просто активно действующий, но и перспективный актер нашего кино. И не потому, что его имя способно украсить теперь любую афишу. Его последние работы свидетельствуют о взлете, о концентрации возможно­стей, которые, надо полагать, еще не полностью реализованы. И та атмосфера поисков и открытий, ко­торая сопровождает актера послед­ние годы, обещает сделать новые экранные воплощения Михаила Глузского еще более неожиданны­ми и значительными" (Аб, 1977).

(Аб Е. Михаил Глузский // Актеры советского кино. Вып. 13. Л.: Искусство, 1977).