"Чем дальше жизнь его отдаляется в прошлое, тем сильнее кажется мне, что был у этой трагической судьбы некий драматург, который продиктовал неожиданно жестокую развязку. За мелочами повседневности последних лет его, за всеми делами недолгой его жизни все явственнее сегодня проглядывает страсть богатой души, темперамент художника, крупного, самобытного".
Читаем статью режиссера Владимира Мотыля (1927-2010), опубликованную в 1973 году:
"На мой взгляд, с особой силой талант Луспекаева-киноактгра проявлялся в его последней, незаконченной работе — в роли Вилли Старка в фильме «Вся королевская рать», съемки которого начались в конце 1969 года.
Когда я увидел в черновом монтаже первую сцену, сыгранную Луспекаевым с той свободой, которая приходит лишь в результате огромных, глубинных накоплений, меня поразило сочетание индивидуального, луспекаевского темперамента, не прикрытого никакой характерностью, и то, что одновременно это был не Луспекаев, а «стопроцентный американец».
Трудно судить по одной сцене, но если существует в кино наивысший актерский класс, то, играя эту последнюю роль, Луспекаев его достиг. И будь то Антони Куин, Род Стайгер или Берт Ланкастер, я не могу назвать ни одно имя современного мирового кинематографа, с кем Луспекаев не вправе был бы заговорить на равных.
Но всю роль Луспекаеву сыграть не довелось... Он умер, не дожив до сорока трех лет.
Еще в 1953 году один из видных театральных мастеров, режиссер Л. В. Вар- паховский, ставя в Тбилиси спектакль в Русском драматическом театре, заметил что-то неладное с ногами у артиста. Луспекаеву было тогда двадцать шесть лет, но его уже настигла болезнь сосудов. Сказалось военное отрочество, прошедшее в партизанском отряде, ранение. А позже — студенческая полуголодная жизнь в нелегкие годы после войны: с 1946 по 1950 год Луспекаев учился в Московском театральном училище имени Щепкина.
Советам врачей Луспекаев не следовал. Было некогда — театр поглощал целиком. Он мог позвонить партнеру, даже режиссеру глубокой ночью, чтобы поделиться «потрясающей» идеей.
Уже тогда молодой актер «вез на себе» значительный и необычайно разнообразный репертуар: Борейко в «Порт-Артуре» соседствовал с Хлестаковым, с чеховским Тригориным, с Алексеем из «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского или с водевильным Шоком из комедии «В сиреневом саду» Ц. Солодаря.
По приглашению Варпаховского Павел Борисович переезжает в Киев, в Театр русской драмы имени Леси Украинки, и с успехом дебютирует в пьесе Крона «Второе дыхание» в роли Бакланова — натуры широкой, любвеобильной. А три года спустя Луспекаев уже в Ленинграде, в Большом драматическом театре имени Горького,
Я успел увидеть Луспекаева в спектакле «Поднятая целина» в роли Нагульного. Казалось, что этот человек заполнял собой и сцену и зрительный зал. Темперамент Луспекаева проявляется даже в паузе с такой силой, что зал разражается овацией. Аплодисменты на острую реплику героя, на эффектную мизансцену, на ситуацию — все это привычно для театра, но чтобы зрители аплодировали тому, как актеры молча смотрят друг на друга! Такое бывает не часто.
Луспекаев завоевал самые горячие симпатии строгих ленинградцев. Пожалуй, после Иннокентия Смоктуновского в «Идиоте» театральный Ленинград не переживал таких ярких актерских триумфов, как успех Луспекаева в Нагульном или в горьковском Чер- куне.
...Болезнь сосудов вспыхнула снова. Врачи настаивали на ампутации обеих ног до колен. Согласиться — означало отдалить конец на многие годы. А как же театр? Как профессия актера, без которой Луспекаев не видел смысла существования ?
Когда стало ясно, что выхода нет, что промедление грозит гибелью, Луспекаев согласился на опасный компромисс, на ампутацию стопы обеих ног.
Операция дала отсрочку, на этот раз последнюю...
До близкого знакомства с Луспекаевым я видел его в кино в нескольких небольших ролях. Сам он многие свои киноопыты не любил: одни были сыграны в паузах между интересными театральными работами и прошли, не задев его души, другие потонули в тусклой драматургии или малоинтересной постановке.
Привыкший к активной режиссуре Варпаховского и Товстоногова, Луспекаев и в кино ждал от режиссера индивидуального видения, чувства жанра, стиля. Увы, Павлу Борисовичу нередко приходилось терпеть разочарования.
Наиболее запомнившиеся мне кинематографические роли актера были связаны с режиссером Геннадием Полокой: шофер Степан в «Капроновых сетях» (поставлен Полокой совместно с Л. Шенгелия) в 1963 году и Косталмед в «Республике Шкид» (1966).
Встречи с Полокой, режиссером своеобразного почерка; владеющим чувством кинематографической условности и любящим эксцентрику, пробудили в Луспекаеве тот рабочий азарт, который он испытывал лишь в театре.
Правда, «Капроновые сети» — не лучшая работа Полоки. Фильм не получил широкого признания, и образ, отлично сыгранный Луспекаевым, не был оценен по достоинству.
Что же касается «Республики Шкид», имевшей огромный успех у нас и за рубежом, то роль Косталмеда осталась буквально в нескольких кадрах, болезнь помешала Луспекаеву завершить ее. Тем неожиданней для Луспекаева оказался интерес к Костолмеду критиков и зрителей на Всесоюзном кинофестивале в Ленинграде в 1968 году, где картина получила приз.
То, что до «Белого солнца пустыни» Луспекаев как киноактер был малоизвестен, что работа его в кино носила характер случайный, кратковременный, эпизодический, объясняется не отсутствием серьезных предложений. Цельная натура Луспекаева не переносила какой бы то ни было раздвоенности. В творчестве он был однолюбом. И, позволяя себе «пофлиртовать» с кинематографом, он всегда оставался верен театру.
Трудно даже вообразить отчаяние, пережитое Луспекаевым, когда, преодолевая адскую боль, он сделал первые шаги на пятках (обеих стоп уже не было) и понял, что о возвращении в театр не может быть и речи. В эти страшные месяцы после операции всякий раз, как жена его и дочь уходили из дома, на дверях квартиры вывешивалась надпись: «Прошу не беспокоить меня визитами». Вставать, открывать двери было для него пыткой.
...В съемочной группе «Белое солнце пустыни» царила паника. Кончалось лето, а поиски исполнителя на роль Верещагина безбожно затягивались.
Я поделился бедой с режиссером Полокой, который тут же прокрутил мне одну из актерских проб Луспекаева. Проба была блестящей. Полока уверил меня, что скоро Луспекаев будет бегать и вскакивать на лошадь. Я осторожно заметил, что Верещагин на лошади не ездит.
— Тем более! — обрадовался Полока. — Придумай сцены в воде. Он плавает как рыба. И поезжай к нему. Полюбуйся его торсом. Рубцы на плече, на руке — это же биография!
И в самом деле, Верещагин — герой «германской» войны, кавалер георгиевг
ских крестов. Что ж тут удивительного, если у него костыли! В воображении замелькали сцены драки на баркасе. Как герой пустил в дело костыли и как бандит метнул нож, угодивший в деревянную ногу, а Верещагин даже не поморщился.
С этим радужным планом я позвонил в двери луспекаевской квартиры. Первое, что меня удивило, — Луспекаев был на ногах! Если мне не изменяет память, двери открыл он сам. Никаких костылей. Только в руке палка. И с ходу разговоры — о роли, о сценарии, который он уже прочитал. Как будет выглядеть этот кусок, как тот, кто партнеры, написана ли песня, где будем снимать. А что врачи? Врачи свое сделали...
И тут я понял, что настала пора изложить мой план. В заключение рассказа про новую биографию Верещагина я пообещал, что часть сцен на баркасе мы перенесем в павильон, чтобы ему не мучиться в штормовую качку.
Была луспекаевская пауза. Потом он поднялся, демонстративно отставив палку, и прошелся по комнате, постукивая голыми пятками. По сей день не могу понять, как он держался, как не терял равновесия. Дав мне прийти в себя, Луспекаев сказал по-свойски.
— Знаешь, все-таки Верещагина должно быть жалко. А что получится? Пьяница, безногий... Вроде туда ему и дорога. А здоровый мог бы жить — и вдруг нате! Это же лучше. Вот две-три роли сыграю без костылей, а уж потом поглядим — может, какого-нибудь инвалида... И сцену на баркасе надо снимать в море, чтоб штормило, качало — чтоб получилось как надо.
Это было в июле 1960 года, а в августе мы начали съемки в Дагестане, на пустынном побережье Каспия, южнее Махачкалы.
«Своим» домом Луспекаев остался доволен. Беда была только в том, что сыпучие пески мешали добираться до объектов съемки. И если технику подтаскивали бульдозеры, то людям приходилось ежедневно проделывать более полукилометра по вязкому песку пешком.
Опираясь на палку и на плечо сопровождавшего ассистента или чаще жены — самоотверженной Инны Александровны, он вышагивал медленно, мучительно.
Часто после команды «мотор» могло показаться, что страдания его уходили. Он был жаден на дубли, как бы долго ни длилась съемка, какая бы ни стояла жара, если оставалось малейшее сомнение в сыгранном. Однажды мы получили телеграмму ОТК студии о том, что некоторые кадры и куски «баркаса» забракованы из-за низкого качества цветной пленки. Нужно было переснимать то, что так тяжко далось Луспекаеву.
Уже шел октябрь, дули сильные ветры, и Каспий был так неспокоен, что порт не давал «добро» рыбацким судам. Мы вымолили у портового начальства выход в море. После дубля, где Верещагин, покидав за борт бандитов, смотрит им вслед и говорит: «Помойтесь, ребята», у меня осталось ощущение незавершенности куска. Но шторм усиливался, надо было успеть снять другие кадры, да и Луспекаев был основательно вымотан (как правило, он не допускал дублера). Мы участники съемок, на здоровых ногах
Скрепя сердце я произнес: «Снято» — слово, после которого осветители сдвигают приборы, а операторы «сбивают» камеру. Но Луспекаев почувствовал мою неудовлетворенность и закричал: «Не разбегайтесь! Давайте дубль».
И мне, виновато: — Чего-то недотянул, да? Сейчас все будет как надо.
И откуда бралось это дьявольское его чутье?
В новом дубле он, будто после привычной чарки, лихо выдохнул, и этот выдох был той точкой, которой недоставало в эпизоде. Этот кадр с «выдохом» вошел в картину.
Съемка окончена. Луспекаев грузно опускается на палубу. С него стаскивают холодную, мокрую рубаху, накидывают ватник, дают спирту. С потемневшим, усталым лицом сидит он. приходя в себя.
Ценой каких усилий заставлял он себя отодвигать физические страдания во время съемки. Ценой каких мук давалась ему та правдивость, за которой никто из зрителей не только не заподозрил в Верещагине инвалида, но увидел образ былинного богатыря!
Работа Луспекаева в фильме «Белое солнце пустыни» была подвигом в самом высоком и буквальном смысле этого слова. Это была победа человеческого духа над обстоятельствами, казалось бы, безвыходными. Смирись Луспекаев с некоторым отступлением, с некоторой сдачей позиций, он мог благополучно дожить свой век в театре...
Луспекаеву претила малейшая снисходительность: на сцене его хромота не могла оставаться незамеченной для зрителя. Кинематограф давал надежду. Длительность кадра, измеряющаяся одной, двумя минутами, и «поясные» и «крупные» планы (а их в картине большинство) — все это позволяло творить бескомпромиссно, на меньшее Луспекаев согласиться не мог.
К сожалению, роль Верещагина далеко не всем возможностям Луспекаева давала раскрыться. Ее рамки были тесны актеру. Но с «Белого солнца пустыни» начался новый период в творческой жизни Луспекаева, он всего себя безраздельно отдал кино.
Уже в один из первых съемочных дней Павел Борисович признался, что больше всего его смущает в кино... кинокамера. Что никогда ему не понять, что такое длиннофокусная и короткофокусная оптика и почему от ее перемены он должен иначе двигаться. Он не знает, в кадре он или «вывалился». И все это лишает его уверенности, сбивает с толку.
Мы тотчас же договорились с главным оператором Э. Розовским, что. к Луспекаеву и к другим исполнителям он и его подчиненные обращаться будут только через меня, а Луспекаева я уговорил про камеру позабыть, потому что все это не его забота.
Если оператору были необходимы поправки луспекаевских мизансцен, я менял не физическое положение актера, а задачи, которые вызывали изменение в мизансцене непроизвольно, так что Луспекаев сам приходил к необходимости той или иной перемены, а не потому, что надо было найти глазом осветительный прибор.
Луспекаев во время съемок был неотделим от своего героя и в тоске Верещагина по боевому прошлому, по живому делу, по подвигу проглядывала выстраданная тоска актера по широкой жизни в искусстве.
Меньше всего я думал над тем, чтобы «втиснуть» луспекаевского Верещагина в прокрустово ложе драматургических рамок. И позже, при монтаже, нам приходилось отбрасывать предвзятость первоначального замысла, потому что живой Верещагин не хотел укладываться в метраж, отведенный режиссерским сценарием. И не поднималась рука резать кадры Луспекаева в тех местах, где логически этого требовал монтаж в соответствии с ритмом фильма и эпизода.
После выхода фильма на экраны (март 1970 года) Луспекаев прочел в «Литературной газете»: «Блестящий драматический актер П. Луспекаев наконец получил в кино настоящий актерский материал».
Павел Борисович еще успел раскрыть мартовский номер «Советского экрана»: «Играет Верещагина... актер редкой и сильной индивидуальности... Луспекаев сумел показать его трогательное простосердечие, наивность, незащищенность».
«Тема человеческой чести и совести, — писала газета «Труд», — не позволяющей настоящим людям оставаться в стороне, когда на их глазах идет неравная схватка, тема героизма, свойственного сильному, честному человеку, — вот главное, что подчеркивает ленинградский актер П. Луспекаев».
В тот же день ему показали живую, написанную с каким-то искренним задором статью М. Кузнецова в «Комсомольской правде» с броским названием «И на все хватило пороха...».
«Великолепный в полноте жизненного бытия персонаж... Верещагин, сыгранный Павлом Луспекаевым... Нелепый человек? Да! Буйная головушка? И это! И еще — пленительный, романтический характер, в котором под конец взорвутся благородные силы. И кинется он очертя голову в схватку с бандитами и погибнет, как истинный богатырь... Есть в этой фигуре, казалось бы, эпизодической для картины, редкая, добавим даже — редчайшая пластическая завершенность».
Это была последняя рецензия, прочитанная Луспекаевым.
В день его кончины в газете «Московский комсомолец» верстался номер, где отмечалась «самозабвенность» игры Кузнецова, Луспекаева и Мишулина. «Образы, созданные ими, достаточно реалистичны, жизненны, чтобы в них поверили, и достаточно сказочны, чтобы увлечь и заразить
зрителей». Газета предсказывала: мальчишки будут играть в героев, созданных этими великолепными актерами.
В год выхода фильма я получал от детей немало писем, где они писали про Верещагина. И однажды в московском дворе услышал спор мальчишек, кто из них Сухов, а кто Верещагин. И, наверное, не было встречи со зрителями, на которой не присылали бы записки с вопросом: «Зачем вы убили Верещагина?»
На этот вопрос ответила «Советская культура» статьей В. Ревича «Не одних приключений ради»: «Когда гибнет Верещагин... то на экране — самая настоящая трагедия, и тут уж не до снисходительных усмешек, и начинаешь думать... что борьба была жестокой и трудной — начинаешь думать об этом всерьез».
И еще один отзыв из многочисленной прессы: «Если нас в какой-то степени расхолаживает действие, то пленяют характеры. Прежде всего хочется сказать о Верещагине... Актеру Луспекаеву не страшны никакие заданности и затяжки. За короткое время на экране он успевает сказать о Верещагине так много, что возьмись пересказывать подробно — получится целый роман...» (оренбургская газета «Южный Урал»).
Начало кинематографической славы Луспекаев воспринимал весело и без удивления. Ему не были свойственны ни высокомерие сноба, возвышающегося над толпой, ни поза актера устало равнодушного к успеху. Он волновался, как примут фильм и его Верещагина народ, зрители, пресса, его родные, друзья и товарищи по профессии. И радовался признанию с детской открытостью. Когда он прочитывал на лицах прохожих удивление от случайной встречи с живым исполнителем, он толкал в бок идущего рядом приятеля и подмигивал: «Узнали...»
Проживи он еще несколько лет, снимись он еще в одном-двух фильмах, и, наверное, мы стали бы свидетелями наивысшего признания этого поистине народного артиста. Его жизнь оборвалась на взлете, и смерть эта не была естественной кончиной больного. Это была трагическая гибель бойца" (Мотыль, 1973).
(Мотыль В. Павел Луспекаев // Актеры советского кино. Вып. 9. Л.: Искусство, 1973).