1893 год
«Ростов-на-Дону. В печати несколько раз подымался вопрос об упорядочении найма прислуги, но последняя, как оказывается, в свою очередь, тоже нередко много терпит от своих хозяев. Так, например, нам сообщают следующий возмутительный факт, имевший недавно место в Ростове. У одной местной купчихе М. с год проживала в услужении кухарка Х. В последнее время хозяйка почему-то не взлюбила ее и почти ежедневно начала накидываться на нее с бранью. Кухарке ничего, конечно, не оставалось больше делать, как распроститься со своей строптивой «барыней» и искать где-нибудь другое место. В виду этого она и обратилась однажды к М. с просьбой о выдаче ей недополученного жалования. Но каково было ее удивление, когда М. отказалась вдруг заплатить следуемые ей деньги под тем предлогом, что она будто бы уже забрала сполна свое жалование. Не доверяя ее словам, бедная женщина обратилась с жалобой в ближайшее участковое правление, и здесь, по ее просьбе, подочли ее расчетную книжку. Так как при этом действительно обнаружилось, что она не дополучила еще с М. около 30 рублей, то ее и направили обратно к купчихе. Ничего не подозревавшая кухарка, возвратившись домой, снова стала усиленно требовать у хозяйки свои заслуженные деньги, пока, наконец, взбесившись, М. не вырвала у нее из рук расчетную книжку. Спустя минуту книжка была изорвана и полетела в печь, а кухарка без копейки денег оказалась на улице. Дело об этом казусе разбиралось в конце прошлого месяца в камере мирового судьи 1-го участка. На суде кухарка подробно рассказала об уничтожении своей книжки и в доказательство правдивости своих слов сослалась на одного из полицейских служителей, проверявшего ее книжку в участке. Мировой судья, расспросив свидетелей, в конце концов присудил кухарке Х. взыскать по исполнительному листу причитающиеся ей деньги. Приговор этот, как и следовало ожидать, не особенно приятным оказался М., и она апеллировала… Чем закончится все это – пока еще неизвестно».
«Очерки старины. Полковник Иван Степанович Свечников. У покойного Ф. Н. Полякова, в пятидесятых и начале шестидесятых годов проживал старик из крепостных крестьян Свечниковых, по имени Семен (звали его все и всегда Сенькой, хоть в те поры ему было за 70 лет от роду), тип слуги «доброго старого времени», «некрасовский» Иван, который возбуждает такое участливое к своей судьбе чувство, сильно привязанный к «каждому» барину и свысока смотрящий на другую прислугу – лакей, которых теперь уже нет на всей Руси. Этот Сенька, после 19 февраля, потеряв своих господ, начал искать новых, а так как в доме Поляковых проживало много «антиков», то и Сеньке не трудно было туда поместиться в той же лакейской должности, без которой он был не мыслим. Дела от него не требовалось: закурить и подать старому барину папиросу, подать водку, сбегать на кухню или за приказчиком, рассказывать в бане старику-пану про былое житье-бытье помещичьих сынков, не служивших, а баловавшихся в гвардии, получить иногда щелчок, а то и оплеушку – вот все занятия Семена на новом месте. Худой и бойкий старикашка, он усиленно семенил ногами и был более подвижен, чем молодежь. Спал он мало, ел мало (не было зубов). Служа со своим барином, И. С. Свечниковым, в лейб-казачьем полку, Сенька был свидетелем многих безобразий, виновниками которых были донские матушкины сынки, смотревшие на гвардию, как на богадельню. Так, между прочим, старик уверял, причем крестился, глядя на икону, что часто, во время усиленных кутежей, барин его, И. С. Свечников, приглашал своих гостей в баню, где пар поддавал не иначе, как шампанским, которое Сенька, раскупорив бутылку, целиком выливал в каменку; гости, таким образом, насыщались этой влагой и питьем, и дыханием. Этот барин Сеньки, Иван Степанович Свечников, был нрава вполне помещичьего: кутила первой руки, холостяк и «дантист» со своими крепостными, он не любил, чтобы препятствовали его «ндраву» даже и неподчиненные ему, а при всяком таком упрямстве он или разрушал препятствие силой, или мстил по-своему.
В начале сороковых годов у одного из помещиков Донецкого округа происходило что-то вроде свадьбы или сговора. На фестиваль, данный по этому поводу в деревне, были приглашены все соседи помещики, а также и Иван Степанович Свечников. Приехал он на праздник верхом, окруженный десятком крепостных архаровцев, в числе которых находился и Сенька. Между многочисленными гостями особенное внимание обращала на себя девица Н., не первой молодости, но хорошего происхождения, не дурная собой, видная, умная, принадлежавшая к разряду, так называемых, «разборчивых невест». Праздник продолжался несколько дней.
Названная девица Н. сильно приглянулась полковнику Свечникову, который в те поры поступил уже в разряд вечных холостяков, очень интересных для невест всякого возраста, а особенно для пожилых. Он порядочно приударил за девицей Н., справедливо полагая, что достаточно с его стороны только намека и отказа не будет. Но разборчивая невеста равнодушно встречала ухаживания и любезности бравого полковника, а когда последний стал говорить ей прямо о своем намерении жениться на ней, то получил довольно внушительный отказ, и на вопрос о причине такого неожиданного ответа он услышал иронически-строгую отповедь девицы, что она, во-первых, не рассчитывает выходить замуж, а во-вторых, главное, не может связать свою судьбу с человеком, прошедшее которого далеко небезупречно, причем намекнула ему на некоторые его «разбойничьи» поступки как во время службы в гвардии, так и в жизни на Дону, в своем имении. Свечников, закусив губы, отошел прочь и не подходил к интересной барышне в продолжении всего остального времени празднества. Начался разъезд. Гордая девица выехала домой в числе первых. Дело было зимой. Щегольский возок, запряженный шестернею лошадей, помчал разборчивую невесту домой. Полковник Свечников, спустя полчаса, скомандовал своей команде «садись», распрощавшись с хозяевами, шумно выехал домой, окруженный прислужниками. Вся эта орава, прямо со двора пустилась вскачь и через час, окружив экипаж гордой барышни, остановила ее лошадей; Свечников прикрикнул на ее прислугу, которая вздумала было сопротивляться, подошел к окну возка и любезно предложил обидевшей его отказом девице выйти из экипажа. После многих «охов» и «ахов» гордая барышня была вытащена из возка, раздета, положена на снег, высечена плетьми самым услужливым образом, затем одета, посажена на свое место и отправлена по своей дороге, а Свечниковская шайка отправилась к себе и прибыла домой благополучно вместе со своим повелителем.
Какие тогда были судьи, и что они могли сделать для жестоко-обиженной дворянки? Жалоба от ее родителей или от нее самой пошла прямо к царю Николаю Павловичу, который сослал Свечникова в г. Глазов Вятской губернии, где он и прожил два или три года и возвратился на Дон как бы совсем преобразившись. Тихий и какой-то сосредоточенный, он не долго прожил и в деревне сложил свои буйные кости. Сенька никогда не рассказывал об этом происшествии, так как Свечников, тотчас после порки, строго приказал своим головорезам никому об этом не говорить ни слова. Сенька и после смерти своего повелителя усердно исполнял его приказание, говоря, что он боится и тени покойного барина. Остальные дни гордой барышни неизвестны. Помнится, однако, что она на девичьем положении и перешла в лучший мир. Сенька, брошенный всеми, умер в старой бане, пар в которой производился простой речной водой, а не тем шампанским, которое в Петербурге усердно разливал его умерший барин-разбойник. А. К.» (Приазовский край. 172 от 08.07.1893 г.).
1895 год
«Ростов-на-Дону. На человеке этом был какой-то балахон, не то пиджак, не то пальто, весь покрытый жирными пятнами и заплатами. Большие сапоги и картуз со сломанным козырьком довершали его костюм. Небольшая седенькая борода, накрученная на конце в (неразборчиво), и толстый короткий нос, напоминавшим своим цветом полупосиневшую луковицу, вполне гармонировали с круглой бляхой, висевшей на груди у старика, на которой было выбито «сторож». Двумя пальцами поглаживая бородку, он долго и молча смотрел на меня своими маленькими смеющимся глазками.
- Любуетесь? Хе-хе-хе! – хриплым голосом заговорил он, наконец, обращаясь ко мне.
- Да, любуюсь. А вы кто будете? Сторож свалочного места?
- Так точно-с!
- Что же вы тут сторожите?
- Сторожить, ежели правду сказать, тут нечего, потому – навоз кто возьмет? Товар известный… А я за порядком смотрю. Это только-с.
- За каким порядком?
- Да, за всяким. Перво-наперво приказываю разбрасывать мусор правильно, чтобы, значит, во всем ровность была. Потом слежу, чтобы свиньи свое место знали. Дай им волю, они тебе всю свалку перепортят, потому свинья животное неаккуратное.
Я взглянул на балку и не удержался от улыбки: там около трехсот свиней, соперничали с женщинами и детьми, разрывая мусорные насыпи.
- Давно вы служите при свалочном месте? – спросил я у сторожа, продолжавшего все еще стоять рядом со мной.
- Давненько, сударь, давненько…
- Как же вы здесь живете? Ведь, тут такая вонь, что дышать невозможно. Вот я тут всего две минуты стою, а уже у меня голова закружилась.
- Это все с непривычки. Пять лет назад какие-то господа из управы сюда приезжали, и вот, как только, значит, к балке подъехали, так сейчас же платки к носам – и айда назад. С тех пор никого здесь и не было. А оно все одно, что на свалке бывать, в хате сидеть – нос уже никакого чувствия не имеет. Вот на свалке, когда пожар случится, тогда точно, что в носу засвербит.
- Какой пожар?
Да, обнаковенный, когда, значит, свалка горит.
- Разве свалка горит?
- А то не горит, что ли? Свалка еще как горит! Мое поштение!
- С чего же она горит?
- От солнышка, батюшка, от солнышка. Летом как пригреет оно, навоз сичас и начинает из себя пары пущать. Сперва пар, потом дым, а там, глядишь, и огонь показался. Ну, тут уж зевать, значит, некогда. Хватай землицы да наваливай, да наваливай. Таким-то манером огонь и потушишь. Да-с, интересная штучка пожар. Киатра не надо.
- Чем же пожар интересен?
- А вы как думаете – не интересен он? Ге-ге! Посмотрели бы вы на всю энту компанию (сторож указал рукой на копошившихся в навозе людей и животных), когда навоз, бывает, загорится… Вот уж потеха! Как пустятся все бежать. Свиньи в одну сторону, бабы в другую, мужики в третью! Один я остаюсь на месте, потому – мне страх не даден. Я человек военный, можно сказать, выправку и дисциплину во как знаю…
- Скажи мне лучше, - счел я нужным перебить старика, видя, что он собирается рассказать мне несколько историй из своей военной жизни, - отчего вы позволяете людям таскать обратно в город все, что оттуда выброшено? Этак они могут город заразить, кроме того, насколько мне известно, городская управа вас только для того и поставила при свалочном месте, чтобы вы следили, чтобы никто ни (неразборчиво), ни костей не уносил отсюда. Зачем же позволяете это делать?
На последнем вопросе храбрившийся до сих пор старик совершенно присмирел и, приняв меня, должно быть, за чиновника, снял шапку и упавшим голосом произнес:
- Помилуйте, ваше благородие, что я могу с ними поделать! Не слушают окаянные! Уж я и грозил, и требовал, и просил – ничего не помогает. Куда прешь, леший тебя заберет!
Последние слова сторожа относились к большой темно-бурой свинье, прошедшей мимо нас, за которой старый цербер погнался, оставив меня одного».
«Новочеркасск. Как иногда бывает очутиться неожиданно под арестом – показывает следующий случай. Проживающий в Ростове румынско-подданный Крайничев, во время проезда по Юго-восточной железной дороге был заподозрен в краже портмоне с деньгами у одного из пассажиров. Немедленно был составлен протокол и ничего не объяснившего обвиняемого (он ни слова не понимает по-русски) передали на станции «Новочеркасск» полицейским властям. Пока что Крайничев просидел под арестом семнадцать суток и, наконец, явился в суд (28-гог июня), где обвинение оказалось до такой степени бездоказательным, что обвинитель отказался даже поддерживать его. Мировому судье, конечно, оставалось оправдать бедного румына, ни за что, ни про что высадившего под арестом более двух недель».
«Ростовский округ. Многими сельскими хозяевами Ростовского округа приглашены на полевые работы строевые солдаты. Хозяева отзываются об этих работниках с большой похвалой».
«Ростовский округ. Саранча и кузнечики, появившиеся на полях Ростовского округа в громадном количестве, хотя и не могут уже причинить теперь большого вреда хлебам, но зато являются настоящим бичом для рабочих, которых они облепливают с ног до головы и, таким образом, мешают правильному ходу работ». (Приазовский край. 175 от 08.07.1895 г.).
1905 год
«Ростов-на-Дону. Начальник Ростовского порта уведомил градоначальника, что городовой № 264, в течение нескольких часов валялся на набережной в бесчувственном состоянии. Сделано распоряжение об увольнении этого городового». (Приазовский край. От 08.07.1905 г.).