Утро в любой больнице начинается примерно одинаково. Со сдачи анализов, приёма таблеток и/или инъекций. Все эти увлекательные аттракционы открываются примерно около шести. Поэтому первый завтрак, состоящий из свежей булки и кусочка сливочного масла со сладким чёрным чаем в половину девятого, воспринимается организмом как пища богов.
Моё утро отличалось от предыдущего отсутствием завтрака и волнительным состоянием. Я сознательно старалась не загонять себя в уныние, гоня нехорошие мысли прочь.
Сегодня Бравный день. И пусть нам с сыном предстояла встреча не в самых радужных условиях, но это просто досадные обстоятельства. Их можно пережить. Куда страшнее опоздать.
В 10 утра меня начали готовить к операции со всеми вытекающими манипуляциями, знакомым каждой роженице. Я всё воспринимала отстранённо, понимая их неизбежность. И считала оставшиеся минуты до операционного стола. В 10:50 я шла по тускло освещённому коридору и набирала сообщение мужу: «Держи за нас кулачки». Отписалась маме.
— Здравствуйте.
Я вошла в бодрящую прохладу светлой операционной.
— Здравствуйте. Это у вас такая интересная фамилия?
спросила меня женщина в идеально отглаженном медицинской костюме.
— Я ваш анестезиолог. Сейчас задам вам несколько вопросов и перейдëм к самому главному. Вы только постарайтесь максимально расслабиться. Это очень важно.
Меня переодели в тонкую распашонку. Подняли на кушетку. Обмотали эластичными бинтами ноги. Всё это время медперсонал шутил между собой. И иногда подключали к разговору меня. При этом приговаривали каждое действие: вот тут мы сейчас ставим катетер, будет немного неприятно; давление у вас такое-то — это норма?; ставлю эпидуральную анестезию, постарайтесь не двигаться; возможно будет кружиться голова и начнётся тошнота, но это пройдёт…
Когда нужное состояние моего тела было достигнуто, началась операция. Помню, что чувствовала какие-то касания, периодически погружаясь в состояние очень близкое к анабиозу. Ныряла в «тëмные воды», а при очередном вопросе поднималась на поверхность.
Через некоторое время я услышала голос Виктории Анатольевны:
— Мальчик!
Повернув голову направо и максимально скосив в эту сторону глаза, увидела её фигуру с инопланетным существом на руках. Тёмная головка и тонкие ручки-веточки, почти прозрачные. Моё сердце сжалось до размера фасолинки. Глаза предательски наполнились влагой и мешали насмотреться на это чудо.
— Ир. Очень маленькая детка. Очень.
Виктория Анатольевна на время исчезает из поля зрения, пока я пытаюсь не разреветься. Через сто миллионов световых лет мне подносят комочек пелёнок, из которых едва видна голова сына. Он не плачет, только морщится и тихонько кряхтит. Его подносят к моему лицу. Мои руки заняты капельницей и тонометром, я не могу его обнять. Прижимаюсь носом к его личику и вижу, как он начинает жадно водить носиком в ответ. У нас было только несколько секунд для первого знакомства. Мне никогда их не забыть. И эти воспоминания каждый раз рвут сердце в клочья.
Малыша забирают в детскую реанимацию, а я остаюсь лежать на столе. Меня штопают, стягивают ткани, тело дёргается вместе с манипуляциями врачей. Адски затекли ноги. Я очень хочу подержать сына. Прикоснуться к нему ещё раз. Хотя бы взглядом. Меня душат слëзы и мешают нормально дышать.
Увижу я его только на четвёртые сутки. Когда от сухих слов: «ребёнок стабилен, но порадовать вас нечем» мне захочется лезть на стены.
продолжение следует…