Жизнь Андреа Мантеньи – череда больших удач, широкого признания и любви. Сын плотника, он стал учеником и воспитанником художника Франческо Скварчоне, а затем породнился с одним из лучших итальянских мастеров своей эпохи Джованни Беллини, женившись на его сестре Никколозе. На протяжении десятилетий Мантенья был придворным художником в Мантуе, пережил трех представителей рода Гонзага и пользовался благосклонностью каждого из них. Для своих покровителей мастер писал изящные античные мистерии, но прославился совсем другими полотнами.
И здесь мы сталкиваемся с загадкой.
Почему этот человек, не знавший в жизни тяжелых потрясений, отличался таким трагическим зрением?
Его картины словно не написаны кистью, а выточены резцом. Острые углы, резкие линии, жесткий «царапающий» рисунок. Даже такой полный светлой печали и одновременно радости сюжет, как Внесение во храм, Мантенья изображает не просто аскетично, без ярких красок, а мрачно.
Трудно отделаться от ощущения, что перед нами часть какой-то похоронной процессии, а пелены младенца Иисуса напоминают погребальный саван.
Эта, по меткому определению Вазари, «режущая» живопись оказала влияние и на шурина Мантеньи. У Беллини есть свое, очень похожее по композиции и настроению «Принесение Христа во храм». И все же это совсем другой художник, художник-поэт, до преклонных лет сохранивший трогательный лиризм.
Мантенья пишет иначе. Фигуры на его полотнах напоминают скульптуры, и это неудивительно для большого поклонника античного искусства. Эти статуи были бы совершенны, если бы не боль, которую настойчиво причиняют им люди. Несколько раз в жизни художник использовал такой популярный сюжет, как мученичество святого Себастьяна. Это был редкий случай изобразить обнаженное тело, обращаясь не к мифологии, а к религиозной живописи.
На ранней картине мученик, кажется, вовсе не испытывает страданий, он уже не здесь.
В более позднем варианте тоскующий взгляд Себастьяна контрастирует с грубыми чертами его мучителей. Один из них, оглянувшись, словно приглашает незримого персонажа присоединиться к «развлечению».
И, наконец, незадолго до смерти (работу нередко датируют последним годом жизни художника) Мантенья снова пишет святого. Здесь нет ни палачей, ни тщательно выписанных колонн, ни пейзажного фона. Только израненный Себастьян, который движется на зрителя и словно сейчас выйдет из рамы.
Предельный лаконизм и изображенное в сложном ракурсе тело – черты, которые едва ли не ярче всего проявились в главном шедевре Мантеньи со страшным названием «Мертвый Христос». Это не просто Пьета. Мало кто из художников так пристально и бесстрашно вглядывался в черты снятого с креста Спасителя, пытаясь разгадать тайну смерти.
Впереди будет Воскресение, но пока перед нами безжизненный искалеченный человек, на которого мы смотрим почти вплотную. Фигуры рыдающих женщин дерзко отодвинуты в сторону, за раму, за предел полотна. Но нам уйти некуда, как и не спрятаться от вопроса: а вдруг после смерти ничего не будет?
Написал Мантенья и предыдущую «главу» Страстей Христовых – Его осмеяние и коронование терновым венцом. Современный искусствовед Максим Кантор интересно сопоставил «Се человек» итальянского мастера и написанное немного позднее «Коронование терновым венцом» Иеронима Босха.
Едва ли нидерландский мастер знал работу Мантеньи, но сходство картин очевидно. Кантор отмечает особую интонацию этих произведений, выделяющихся из канона:
«Спаситель окружен уродливыми мучителями, которые заглядывают в спокойное лицо Иисуса, чтобы удостоверится, что Спаситель себя не спас и действительно страдает. В обоих произведениях характерен контраст спокойного, отрешенного лица Иисуса и напряженных гримас мучителей. Видимо, такое равнодушие и есть самое обидное для мучителей, они ведь очень стараются причинить боль. Никто не написал такого хладнокровного Христа».
Иисус Мантеньи и Босха уже «победил мир», и эта негромкая констатация производит очень сильное впечатление. Особенно на контрасте с жестоким пытливым интересом толпы: больно ли Тебе, Сын Божий?
Шедевр Мантеньи написан около 1500 года, за несколько лет до предполагаемого конца света, которого ждали в Европе. Гибель мира не состоялась, но работы, посвященные мученикам-святым и человеческой жестокости, создали бы мощный «визуальный ряд» величайшей трагедии. Они и сейчас производят сильное впечатление и поднимают вопросы, которые многим не дают покоя. Мантенья оказывается нашим современником.