Расставание с Англией
Ламентация
Часть Первая. Март 1996
...God gave all men all earth to love
But since our heart is small...
R. Kipling
...Бог дал нам землю всю любить,
Но это сердцу не вместить...
Р. Киплинг
...Я люблю эту волшебную страну, которую
уже и не надеялся больше увидеть...
На другой же день, приехав на побережье,
я вошел в наступающее море, зачерпнул
ладонями соленую воду, омыл ею лицо, выпил
ее, как самый сладкий напиток.
Здравствуй, здравствуй, Моя Любимая Англия.
В этот же день, вернувшись в Лондон,
поздним вечером я отправился по ставшим родными
местам...
Конец ноября. На мне синяя шелковая рубашка,
легкая летняя курточка. Такой теплой осени не было
в Лондоне с 1659 года...
...Mоя душа безумно прорастет
В стране, которую покинуть суждено...
...Но не в какой-нибудь расщелине укромной
Моя душа украдкой прорастет...
...My soul will break out, insanely,
In this country which I’ll have to leave...
...But not in some hidden crevice,
Secretly, my soul will break out...
Часть Первая. Март 1996
...I went into the church, quietly. It was empty,
alone, not waiting, just being there. It held
within it a tiny pocket of air, a breath of eternity
saved from sinking together with mankind to the
bottom of the twentieth century. May be just
enough for one human soul...
A private letter.
...Однажды мне посчастливилось прожить неделю в старом замке, почти одному, наедине с любимой Англией...
Я упивался тишиной, одиночеством, со мной были книги, музыка, мои мысли, которые, наконец-то, я мог положить на бумагу...
Еще и не светало, а я уже был на ногах, опускался на несколько жутких и восхитительных минут в ледяную ванну и, взбодренный, целый божий день то слушал Чайковского, Равеля, Бетховена, то читал, то писал, то пил любимый свой чай - горячий, крепкий, сладкий...
Устроился я у окна, положив на подоконник вырезки из газет, кассеты, маленький репортерский магнитофон. За окном были холмистые равнины Восточного Сассекса, уходящие на юг, к морю. Слева поднималось солнце...
Дул холодный восточный ветер, было пасмурно, шел дождь и первые два дня я не выходил. Посыпалась снежная крупа, ветер нес ее, словно прозрачную кисею. Белые крупинки падали на балкон, тут же исчезали...
На большом лугу перед замком я наблюдал суетливых кроликов, которых в поместье было множество. Откуда-то взялся целый выводок черных. Неутомимые вороны носились с дерева на дерево. Был март, который, по английской пословице, приходит ягненком, а уходит львом. Вокруг некоторых деревьев стояла словно сизая дымка. Они готовились брызнуть листвой, но пока еще затаились...
Мне вспомнилось прошлое лето, июль, я выбрался на балкон через окно (двери не было), устроился в кресле, в знобкой вечерней прохладе. Вдали, в той стороне, где было море, пролетали воздушные шары. За окном, в комнате, на постели, сидела жена, чем-то тихо занималась... Я думал о своем, далеком, далеком... Сколько грусти, надрывающей сердце грусти осталось для меня в этом воспоминании...
Теперь я подолгу сидел у окна, вглядываясь в южные просторы, где был Английский Канал. Вереницы деревьев застыли на лесистых холмах этой древней земли, невеселым, серым оставалось небо...
Мне думалось о том, что это мое свидание с Англией - последнее, самое последнее, совсем последнее... В это и верилось, и не верилось... Но это зналось... И я никак не мог насмотреться на эту чудесную страну, надышаться, насытиться ею...
На третий день, совсем уже к вечеру, когда дождь отступил, я помчался на своей Серой Волчице в Крэнбрук, бродил по улочкам, заходил в лавочки... В темноте вплотную подобрался к какому-то дому. В маленькой гостиной горел свет, было пусто за обеденным столом, пустые стояли два красных кресла у камина... Пуста и сыра была лужайка перед домом, журчал в темноте ручей, тихо было у крошечного пруда...
...Зашел на кладбище... Вдали пробегала собака, и я опасливо остановился, подождал, пока ее не стало видно. Повернул ржавое железное кольцо на церковной двери, вошел. Темнота, холод, лишь немного света проникало через витражи. Я недолго постоял, глядя на алтарь. Я ни о чем не просил, не думал, не молился. Я знал, что все это - бесполезно, а утешений мне не нужно было. Мне было хорошо уже оттого, что я один, и никто не мешает моему последнему свиданию с любимой страной, которую скоро я должен буду оставить навсегда...
Потом я начал носиться на Серой Волчице по всему юго-востоку Англии, посещая иногда по десятку деревень в день. Я видел и огромные фруктовые сады, и наполненные пока только воздухом просторные посадки хмеля, и завораживающие душу панорамы лесистых возвышенностей, которыми славятся Южные Холмы...
Я видел церкви, церкви, церкви, десятки церквей. Пристойно ухоженных, опрятных снаружи и внутри, неизменно пустых, за одним-двумя исключениями...
Они напоминают настороженных львов. Массивная четырехугольная башня - голова и тяжелое туловище с крепко упертыми в землю лапами - контрфорсами двухфутовой толщины. Повсюду на вершинах округлых лесистых холмов Англии дремлют эти темно-серые львы из камня-кремня, повернув головы на Восток, откуда шли богатства и опасность для великой страны. Они дряхлеют понемногу, но еще мощны и, кажется, ждут своего часа, чтобы дать отпор новым неведомым нашествиям...
Редко мне попадалась запертая церковь, все они открыты для прохожего с полным гордого доверия покоем. Повернешь кольцо, поднимется щеколда, откроется тяжелая дверь, и входи... Аккуратными рядами стоят на полочках молитвенники, черные и красные... Висят или лежат вышитые подколенные подушечки для молитв... На пюпитрах с золотым орлом - раскрытые Библии... Синь, золото, изумруды витражей, на каждый из которых можно смотреть подолгу, если бы было время... Кафедры, алтарные перегородки из мореного резного дуба... И плиты, плиты, повсюду поминальные плиты... На них смотришь, по ним ходишь...
И всюду - просьбы, просьбы... Прохожий, путник, подай, пожертвуй, церкви нужна твоя лепта, чтобы в ней было тепло, чтобы не рухнул потолок... Всюду скромные железные коробочки для сбора монет, кто сколько сможет...
Во многих церквях -детские уголки, круглый столик со стульчиками, коврик, игрушки, книжки... Чтобы детям было где заняться во время богослужения. Или это для воскресной школы? Едва ли... Кто теперь в нее пойдет...
Отчетливое впечатление упадка, неостановимого, неминуемого. Закрылась Церковь Всех Святых в Хокхерсте. Объявлена redundant.*) В одном из небольших городков церковь превращена в экспозицию “Кентерберийских рассказов” Чосера. В Эпплдоре я заглянул в журнал богослужений, где аккуратно, день за днем священники отмечают посещаемость. На причастиях бывает 6-8 человек, на службах - 20-30 и лишь в день Памяти Погибших, 11 ноября, посещение поднялось до 60 человек.
Кто мог это предвидеть? Кому из викторианцев могла прийти в голову дикая мысль, что вся эта незыблемость, прочность Британской Империи в XX веке подвергнется ряду страшных, сокрушительных ударов, от которых ей не суждено устоять? А как отстроено было государство в XIX веке, с какой непререкаемой верой в будущее Великобритании... Много-много церквей было построено и восстановлено тогда... Все оказалось ненужным. Двадцатый век подорвал не только силу Англии, он подорвал основы религиозной веры во всем христианском мире...
18 марта 1996 года
...Стою около Церкви Всех Святых в Хокхерсте. Видно, что она в прекрасном состоянии, простояла бы еще тысячу лет. Но она больше не нужна этой стране, этому народу. Объявлена ненужной. Какое неуместное слово по отношению к дому божьему...
С грустью я смотрел на вычеркнутую из святых списков церковь... Подъехал и остановился около меня деловитый джентльмен в заваленной разным барахлом машине... “Не знаете ли, где здесь можно купить дров?” - спросил он меня. Я не понял, переспросил. “Ну, дров, дров”, - терпеливо объяснил он. Нет, я не знал, где можно было купить дров. Потом, впрочем, случайно мне попалось, кажется, в Эчингхеме, как раз такое место. Дровяной склад.
Как-то приехал в Хитфилд, зашел в книжную лавку... Боже мой, чего тут только нет о родном крае. Читал бы, не отрываясь. Воспоминания женщин о тяжелом труде на полях и дома в начале века. Сколько в них непосредственной силы...
...Зашел в церковь в старом Хитфилде. Присел, тихо сижу. Служитель подошел ко мне, спросил, не нужно ли чего. Я поблагодарил. Он тронул меня за плечо, в знак ободрения... И пошел наверх, на колокольню. Скоро раздался и звон, чистый, немножко печальный. В церкви появились старушки с голубыми прическами... Одни старушки...
В этот день я пробирался в Пенхерст. Выехал на Дарлингтон, там оказалась чудесная церковь с кладбищем на холме... Отъехал недалеко, но справа такой открылся вид, что я остановился, вышел из машины... Двое пожилых людей, он и она, проходили по дороге. “Чудесное зрелище”, - сказала она. Я охотно согласился.
Еще один вид в обе стороны от дороги при подъезде к Эшбурнему. Там остановился, затрудняясь отыскать дорогу на Пенхерст. Спросил молодую всадницу, проезжавшую мимо. Она толково объяснила. В самом деле, неподалеку и был поворот на Пенхерст. Я встал у Понтс Вуд, выпил холодного молока из термоса и закусил. Еще одна всадница. Пешие туристы, больше среднего возраста. Туристы на велосипедах, больше молодые. Это было в воскресенье, 10 марта.
Вот, наконец, Пенхерст. Деревня осталась позади, а здесь пруд, господское имение, глядящее в бок церкви Св. Михаила. Но, боже мой, что за соседство. Тут же, на пороге церкви почти, свиноферма, грязная, неопрятная, пахучая... Я поспешил зайти в церковь...
28 марта 1996 года
Она была наполнена солнцем, по-летнему ярким. Повсюду были цветы, уже подзавявшие. Я присел на одну из скамеек...
Церковь хранила в себе тишину, ее нетленность, вечность ее потаенного звучания... Как и многие другие английские церкви, в которые я заходил во время своих торопливых наездов... Она хранила в себе воздух, которому были, возможно, миллионы лет... Что за странная мысль... И между тем, кто знает...
В последний день, как всегда очень рано, я отправился в сосновый лес Беджбери. Был сильный туман... Я въехал в лес... Солнце, едва видное во мгле, было справа... Остановился, вышел из машины... Солнце то проглядывало, то совсем скрывалось... Так удивительно было одному в этом тумане...
Приехал в крошечный Килндаун... Остановился возле церкви, прошел в ее двор... Собака, которую прогуливал хозяин, бросилась мне навстречу... Потом я сидел на скамейке у крошечного пруда, окруженного деревьями, сквозь которые видна была церковь и уже сильно разгоревшееся солнце...
Куда только не носило меня... И в Мейдстоун, и в Рочестер, и к электростанции на Грейне, и в Ширнесс, и в Ситингбурн, да и много еще куда... Все это было и встречей, и расставанием с Англией... Пожалуй, больше расставанием, чем встречей...
...Как-то я поднялся на пригорок с тыльной стороны нашего замка, сидел на раскладном стуле, немного читал, немного слушал музыку. Хотелось развести хоть маленький костер, но у меня уже давно не было с собой ни спичек, ни зажигалки...
...Я вспомнил, как бросал курить здесь в 70-е годы, во время первой поездки, не курил больше года, а потом не выдержал, снова закурил. Это был тоже март, но двадцать один год назад... Я приехал в Гастингс, почему-то закурил не сигарету или трубку, а сделал самокрутку из папиросной бумаги “Рицла” и заранее купленного табаку...
Сидя на пригорке, я подумал, что теперь уж точно, все, все, конец, вот уеду я отсюда - в этом ли году, в следующем, так и не насытившись этой страной - и все, конец, больше уж мне ее никогда не увидеть...
...Сколько мест здесь сохранило для меня свое таинственное очарование...
К поместью Р. Киплинга “Бейтмен” возле Бурвеша я привез его стихотворение “Если”, прижал бумагу к столбу ворот, сильно потер ее... Она стала неровной, мятой, но, может быть, впитавшей в себя что-то от долгой жизни поэта в этих местах...
Почему-то меня притягивали Ромнейские низины... Плоская, неинтересная вроде бы земля, и все же... Выезжая с Острова Оксни под вечер, я увидел необыкновенной красоты закатное солнце...
...В последнюю ночь я слушал “Шестую” П. И.Чайковского, сидел у окна, смотрел на вечное небо... В нем простерлась огромная алмазная бабочка Ориона с ее четкой тройкой звезд на перехвате...
...В то утро я был под Истбурном, в Бичи Хед, смотрел на белые скалы, на красавец “Семь Сестер”.
...Радостно и горько было моему сердцу...
Потом страшная, пронзительной боли картина предстала передо мной...
Она была так тиха и ужасна, что я не могу, не хочу говорить о ней здесь...
31 марта 1996 года
(Продолжение будет)