1
В последний момент она вспомнила, что забыла утренний крем. Уже полностью одетая, в сапогах, пальто и со шляпкой на голове, она снова бросилась в ванную и принялась выкидывать из шкафчика то, что не успело вывалиться при взрыве: в соседнем подъезде взорвался газ. Беспорядок в ванной увеличился ненамного.
— Вадим! Вадик! Яша! Ты не видел мой утренний крем? — кричала она в прихожую, где её Вадик, Вадяша, Яша терпеливо стоял в дверях и всем своим видом показывал двум милиционерам, что история может затянуться. По лестнице поднимались (лифт уже отключили) пожарный в брезентовой робе и толстая женщина из ДЭЗа, в распахнутом пальто и расстёгнутой на груди кофте. От пожарника пахло дымом, от женщины валил пар, но у тётки ещё доставало сил, чтобы сразу начать кричать.
Внутри себя кричала и она тоже, но она хотя бы понимала, что это психоз. Понимала, а всё равно продолжала метаться по квартире и перепрыгивать через валяющиеся на полу вещи. Она отчетливо сходила с ума, но всё же здравой частью сознания успевала удостовериться, что окна закрыты, газ отключён, вода отключена тоже, а паспорт и документы у Яши в дорожной сумке. Там же вместе с ноутбуком должны были уместиться туфли, потом ещё одни туфли, зубная паста, щётка и ещё две кучи вещей, которые невозможно было затолкать, однако же затолкались.
— Ива! Вета! Иветта! — в который раз доносилось из прихожей. На первом слове в голосе Яши звучало дружелюбное порицание. Как друг он имел священное право называть её просто Ивой. На втором слове уровень категоричности падал. Ветой её называла мама. А третьим словом Яша словно объяснял посторонним, что её так зовут по паспорту, чем окончательно впускал незнакомых людей в их личную жизнь. В другое время она наверняка бы решила обидеться. Не сейчас.
Оглянувшись в последний раз, она вылетела из квартиры, запнулась за сумку и чуть было не упала, нелепо выставив перед собой руки. Перед ней расступились, а потом смотрели уже с любопытством. Всё потому, что никакая женщина в шляпке, как и любая другая женщина, достойная носить шляпку, никогда не откажет себе в удовольствии тут же развернуться и со всей силы пнуть эту проклятую сумку, мешавшую ей пройти. Чтоб знала. И чтоб знали все.
Не дожидаясь, когда Яша разберётся с ключами-замками, а властные лица опечатают дверь, она застучала каблучками по лестнице.
Перед подъездом уже было голо, милицейское оцепление отодвинуло людей за детскую площадку и теснило всё дальше. Возле соседнего подъезда по-прежнему стояла пожарная машина с выдвижной лестницей. На самом её верху, в хлипкой люльке, продолжали что-то делать пожарники. Панель стены на шестом этаже взрывом выдавило наружу, и она угрожающе провисла с одного бока, словно в доме открылась большая форточка, и теперь все, кому не лень, норовят туда заглянуть.
За этот день она уже устала расспрашивать, надолго ли всех выгоняют, и раздавать визитные карточки незнакомым соседям, которые увлечённо, наперебой составляли списки пострадавших. Её квартира тоже значительно пострадала. Трещины пробежали по окнам, на кухне сорвался шкафчик и грохнулся на посудомоечную машину, а в комнате сына под тяжестью выпавших рустов провис и готов был порваться натяжной потолок. Про гостиную не хотелось и думать. Тот хаос ремонта, который ей пришлось пережить при въезде в квартиру, слишком быстро сменился её собственным беспорядком, с которым никак ещё не смогла справиться с тех пор, как переехала от мамы. С организованностью у неё всегда было плохо. На работе как-то получалось: ответственность, контроль, управление, выстраивание отношений, походы по бутикам, бассейн, фитнес, новые друзья, старые подруги — всё это требовало напряжённого, почти судорожного внимания, а вот дома… Дома, пока с ней жил сын, это он умудрялся всё помнить или, по крайней мере, находить ключи от машины, очки, визитницу, ежедневник, серёжки, а также приносить тапки. Он шмыгал по квартире с такой пугающей скоростью, что, казалось, от этой скорости размывался. Сейчас Миша — крепкий пятнадцатилетний мужичок. Он решил, нет, они вместе с папой решили, что теперь им лучше пожить в Китае, чтобы папа показал сыну жизнь и вообще, почем действительно фунт китайского изюма.
— Вечером приедешь ко мне? — полуспросил-полупредложил Яша, когда они сели в его длинную и сопящую от важности машину. — Мама будет рада.
— Спасибо. Передай привет твоей маме, но я поеду к своей.
— Ты сказала, она уехала.
— Я вчера ещё собиралась. Надо полить цветы.
— Куда уехала твоя мама? Опять в Италию?
— Конечно. Опять в Италию. Я бы сто раз задохнулась в автобусе, а ей становится только лучше. Звонила, что, когда они ехали по горному серпантину, у неё сразу нормализовалось давление.
— Ты ей ещё не сказала? Про квартиру? Про газ, я имею в виду.
— Посмотри на меня.
— Посмотрел и нашёл любимой-единственной.
— Спасибо, Яша. Ты один мне в часы тягостных раздумий…
— Да ладно, надежда и опора к вашим услугам. Куда тебя, на работу?
— Ну да.
— А то, может, сядем где-нибудь посидим? Выпьешь, немного успокоишься.
— Отвези меня на работу. Всё равно машину надо забрать. Когда они позвонили, я выскочила такая чумная, что не могла вспомнить, где оставила машину.
— У вас большая стоянка.
— Бегала-бегала и никак не могла найти. Спасибо, мальчик из технического отдела, он только что приехал, отвёз.
— Это который Лавруся?
— Который Гриша, если тебе интересно. А тот был Лаврик. Можешь успокоиться, он уволился и вообще вышел из учредителей. Не надо выдумать, чего нет.
— А что я выдумаю? Ну, Лаврик так Лаврик. Ты его тоже мальчиком называла.
— И что?
— Так Лаврик звонит?
— Лаврик не звонит. Нет, Яша, он не звонит. Мы держим связь через шпионский контейнер в мусорном баке. Я одеваюсь бомжихой и собираю банки из-под пива. На которой написано «бомба», там лежит инструкция о нашем следующем контакте. Видишь, я раскололась.
— Значит, звонит.
— Яша, нельзя быть таким. Ты хочешь, чтобы я тебе соврала? Да, звонит. Но не в дверь.
— А дверь он вышибает ногой?
— Яша, Лаврик не станет вышибать дверь ногой. У меня сейчас вообще нет двери. Ничего нет. У меня вообще нет дома. Яша, ау! Мой дом взорвали! Ты слышишь?
— Туда ему и дорога.
— Спасибо.
— Угу.
— Какой же ты всё же бесчеловечный!
— Естественно. Ты позвонила, я тут же бесчеловечно приехал.
— Спасибо.
— Спасибо хоть за спасибо. Хотя в наши дни спасибо…
— Ну да. Ну как же без этого? В наши дни-то. Чего замолчал? Продолжай! За спасибо, конечно, ты из своего МИДа не вылезешь. А как честный таксист денег с девушки не возьмешь. Хорошо. В следующий раз я расплачусь золотом. Если ты ещё помнишь, что молчание золото.
— Ива!
— Я уже замолчала.
Он остановился поближе к шлагбауму и донес сумку до её машины. Маленькая красненькая «японка» с удивлёнными фарами на этот раз нашлась сразу. Он подождал, пока она разгребёт-раскидает в багажнике слежавшиеся, как прошлогодние листья, журналы, смятые подарочные пакеты, сплющенные туфли и прочий мусор, а потом предложит ему аккуратно поставить сумку внутрь. Захлопнув багажник, она подставила ему щёку. Выглянувшее апрельское солнце напрасно ласкало кожу целых две секунды.
— Ну ладно, спасибо, — примирительно сказала она, одёрнув на нём пальто и поправив почти безупречный галстук. «Почти» теперь стало в другую сторону. Галстук опять был самый её нелюбимый, цвета мокрой Кремлёвской стены. Нет, разумеется, если бы он предполагал, что сегодня с ней встретится, он бы такой не надел. Ничего. Пусть видит, что я вижу. Лишний раз подумает.
Напоследок она поцеловала его сама.
— Ладно. Приезжай к моей маме ты. Будем поливать цветы вместе. Но учти, я буду измученной, как собака. — И видя, что он по-прежнему злится, добавила: — Ну посмотрим, посмотрим. Может, и не как. Я побежала.
Устало добравшись от лифта до дверей своей редакции, она приложила сумку с захороненным внутри пропуском к считывающему устройству и только тут вспомнила, что ключи от маминой квартиры, разумеется, оставила дома.
Милый друг, я сегодня ночую в машине…
Вечером она снова сидела в машине, и невесть откуда прибившаяся мелодия донимала её своей грустью. Ей уже начинало вериться, что эта фраза жила в её в голове всегда, по крайней мере с утра, и была одной из тех навязчивых строчек, что, услышанные по радио, западают в тебя на весь день. Она бы не поклялась, что ещё до взрыва газа в её голове ничего подобного не звучало.
Милый друг, я сегодня ночу-у-ю в машине…
Где-то внутри себя, потерянно и романсово, она вытягивала «ночу-у-ю», поднимая вверх голову и роняя её на «в машине». Ей казалось, что она совершенно пьяна, настолько уже устала. Двигатель был выключен, стёкла затуманивались от дыхания, мелкий снег присыпал машину, оставляя на капоте тёмное мокрое пятно в белой кружевной оторочке. Невольно ей хотелось продолжить, и она удивлялась, как легко у неё это получалось:
Стынет пар нас стекле, и на дворниках копится лёд…
Дворники были тоже покрыты ледяной слизью.
В этой засухе слёз, в этой правды и лжи мешанине
Я от вас ухожу, как уходит в ночи пароход.
И вот я проститутка, я фея из бара… —
«Боже, мотив-то совсем другой!»
Когда-то, ещё студенткой, она мечтала о славе главной московской бардессы. Принялась махрово курить, перестала краситься, сделала стрижку «под Освенцим», кусачками отмахнула горячо любимые ногти, в три урока освоила игру на гитаре и научилась петь низким голосом, натруждая грудной резонатор. С текстами поначалу получалось сложнее, но она очень скоро оценила первое правило акына «что вижу, то и пою» и смело добавляла в распев любые чужие строчки, которые всегда ей вовремя вспоминались.
В то время ей писалось легко. Может, не так легко это слушалось другими, но ей было наплевать. Прозрение наступило на Грушинском фестивале, когда она внезапно увидела себя настолько одной из многих, что в первую же ночь страшно напилась, устроила скандал и бросила гитару в костёр. От гитары не догорел только гриф. С ним, обвитым всклокоченными струнами на колках, нянчась с ним как с больной куклой, она едва не утопилась в реке. Девочка из МАРХИ, историк архитектуры, изящная гуманитарная статуэтка для ещё не воссозданных интерьеров барокко и рококо, она так и не оправилась от столкновения с диким племенем бардов. Стихи всё-таки иногда продолжала писать, но это был уже её личный способ поплакать.
В этой засухе слёз…
Сегодня она ревела уже два раза и знала, что если примется в третий, то просидит в машине ещё целый час. А то и останется навсегда. Даже когда её бросил сын, даже тогда ей так сильно не плакалось. Тогда она себя больше почувствовала голым удивлённым столбом. Стволом дерева, от которого отрубили все ветки. А сегодняшним взрывом словно всю выдернули с корнем. Безо всякой нужды и без всякого повода. И зачем это было нужно? Кому это нужно? Никому. Никому она не теперь нужна. И слёзы её никому не нужны. И оттого, что даже слёзы никому не нужны, в глазах у неё опять защипало. Она глубоко задышала и начала думать о работе.
Из подземного перехода, увенчанного розовой буквой «М», кучно выходили припозднившиеся люди и выстраивались в очереди к последним маршруткам. Ей казалось, что все они смотрят на неё, в её сторону, хотя если и смотрели, то на белую красивую «волгу», стоящую перед ней, к которым время от времени кто-то подходил, открывал дверцу и, видимо, не договорившись, раздражённо захлопывал. А может, шофёр вовсе и не занимался извозом. Просто кого-то ждал. Жену, например, которая должна вот-вот выйти из метра или позднего ребёнка. Но ей казалось, что все эти люди упорно глядят мимо «волги» прямо на неё; так и фотографируют взглядами, а не подходят только потому, что даже сквозь стекло видят, какие у неё красные заплаканные глаза.
Самое ужасное то, что сегодня вечер пятницы. Она нарочно задержалась на работе подольше — насколько это было прилично для вечера пятницы. Весь остаток дня она старательно думала, как сказать Вадяше, что забыла ключи от маминой квартиры. Ничего не надумала, решила просто позвонить, чтобы извиниться, а в итоге лишь накричала. Яша был уверен, что она снова юлит и выкручивается. Теперь с ним опять надолго испортились отношения. Наверное, до следующего попадания в аварию. Если раньше опять не взорвётся дом. Вадик, разумеется, будет ждать. Он будет ждать. Как ждёт уже лет двенадцать. Тогда она отказалась ехать с ним за границу. Как? Женой атташе по культуре? Вот если бы ты ехал советником! Правда, когда он уже мог поехать советником, она была замужем. Муж тоже почему-то считал её вздорной. Зачем ей второе образование, когда так вовремя пригодился её первый диплом — по истории русских дворцовых интерьеров. Ведь эти дворцы под Москвой уже росли гораздо быстрее, чем когда-то садовые домики на шести сотках. Нет, только ради сына, чтобы не передоверять его воспитание бабушке, она отказалась от бешеной по деньгам, но сумасшедшей на практике работы дизайнера и согласилась возглавить интерьерный журнал. Искала себе тихой гавани и ровных спокойных денег.
И вот я проститутка…
«Боже, откуда этот мотив!»
Два раза звонила мама. Говорила, что она сейчас в Бари, на родине Николая Угодника («На какой родине, мама?») и только что поклонялась его мощам, а вот прямо сейчас стоит возле православной церкви и смотрит на его памятник. У Николая в одной руке поднятый меч, похожий на скипетр, а другой — такой маленький русский храм. Ей сказали, что это Никола Можайский из Третьяковки, но она прослушала, кто автор скульптуры. Просила посмотреть в интернете, а потом ей перезвонить, потому что все говорят, что это просто маленький Церетели. Как там мои цветы? Веточка, очень тебя прошу, опрыскивай фаленопсис и не перезаливай фуксию! Лучше тоже понемногу опрыскивай. Ну, целую! У тебя всё нормально? Приеду, всё расскажу. Всё, бежим на автобус. Здесь так жарко…
Потом она снова позвонила, сообщив, что не может быть, чтобы это был Церетели, потому что слишком маленький. И ещё просила положить денег на телефон, боится, что её отключат и она не сможет напомнить, что приедет во вторник в девять. Но она ещё перезвонит и напомнит. Учти, что вода в поддоне под фиалкой не должна застаиваться, а если поедешь на дачу… а ты съезди, пожалуйста, там уже тепло!.. откопай, пожалуйста, розы. Ключи, как всегда, у соседки Тамары Валентиновны, я ей звонила, она там уже неделю, у неё родился внук, назвали Кирюсиком, в честь прадеда Кира, посла в Корее. Ну, крепко-крепко целую, хорошо высыпайся, а то мы из-за этих автобусов плохо спим, потому что в автобусе хорошо высыпаемся.
Звонила не только мама. Коммерческий директор прорезался из какого-то ресторана и просил зарезервировать рекламную полосу под встроенный пылесос — вернулся старый рекламодатель. А Сима, её выпускающий редактор, высокая амбициозная дама с высшим полиграфическим образованием и выправленной осанкой, звонила из-за такой сущей ерунды, что и ребенку стало понятно — опять напоминает про колонку главного редактора. Колонка главного редактора — это раз в месяц быть проклятой и убитой. Двенадцать колонок в год. Двенадцать прикладываний головой об стол. На столе уже выбоина. Почему другие пишут такую ерунду километрами, а ей непременно нужно найти идею? Какие могут быть идеи в конце апреля? «Мойте рамы, и пусть надоевший вид вашей спальни пробудит в вас желание выброситься из окна». «Выбирая лёгкие летние занавески, нужно помнить, что их лёгкая воздушная ткань, в отличие от тяжёлых и плотных зимних штор, будет только способствовать безопасному прохождению взрывной волны за пределы вашего обновлённого интерьера». Газпром, дай денег!
Полиграфистка Сима давно уже порывалась предложить свои собственные тексты и мечтала когда-нибудь это право получить. Ну-ну. У каждого своего мечта. Мечта пионера повязать галстук Ленину. С другой стороны, и технический отдел перед сдачей номера тоже не обязан уходить в аврал на всю ночь. Как бы это ни возбуждало Симу. И она представила, как Сима с выправленной фигурой подсаживается то к одному, то к другому верстальщику, принимает журнальные полосы, делает выносы на обложку, но чаще всего над кем-то просто стоит, склоняясь к самому монитору, и все видят, что какой сутулой была, такой и осталась. Конечно, и сами компьютерщики ещё делают всё, чтобы каждая женщина, заходя на их территорию, вся невольно ссутуливалась и смотрела в пол. То повесят на самом видном месте большой красный «серп и молот», а под ним, мелким шрифтом, подпись, которую нельзя разобрать, если только не подойти очень близко: «За что враги родной СССР боятся? / Серпом по пенису и молотом по яйцам!» То начнут всем отделом изучать японские дни недели: getsuyobi, kayobi, suiyobi, mokuyobi и так далее, развешивая по стенам листочки на память. Это чтобы не забыть. Потому что каждая девушка в редакции зашифрована своим днём. Лучше туда не заходить.
Ещё ей звонила соседка снизу и радостно сообщила, что завтра в дом тоже никого пускать не будут. Работает комиссия. А один взрывотехник сказал… Слово «взрывотехник» соседка повторила несколько раз, каждый раз всё с более восторженной интонацией. Звучало во всяком случае эротичнее, чем сантехник. Смешная. С соседкой она подружилась после того, когда залила ей кухню.
Внезапно до ужаса захотелось есть. Она стала вспоминать, что́ сегодня ела, и вспомнила только зелёный чай на работе с кусочком шоколадного торта и несколькими орешками из пачки с фруктовым ассорти. Подруга, у которой она хотела переночевать, недавно нашла нового гражданского мужа и хищная, как орлица, жарила для него огромные свиные котлеты, пока тот очень долго принимал душ, а потом вдруг вышел на кухню весь распаренный и в коротком банном халате. Она убежала, соврав, что клятвенно обещала маме съездить на дачу. Нет, если она сейчас что-нибудь не съест, она кого-нибудь загрызёт!
Киоск с хот-догами ослепительно ярко светился между двумя другими — полутёмным табачным, где все стёкла были заставлены сигаретными пачками, банками и бутылками, и газетным, с опущенными ставнями. Снег прекратился. В машине становилось прохладно. Надо было заводить двигатель и включать печку. Ладно, сгодится и хот-дог.
Она вышла из машины. Времени уже было много. Маршрутки стояли в ряд, ожидая на свободные места пассажиров. До очередного выплеска из метро улица оставалась совершенно пустой. Успеет купить? А неважно. Захлопнув дверцу и на ходу нажав кнопку сигнализации, на что машина сонно заморгала глазами, она направилась к тротуару и тут обо что-то споткнулась и чуть не упала, высокого взмахнув сумочкой и ударив ею по капоту, на что последовало новое моргание, ещё более недовольное, дескать, нормальные люди все уже давно спят.
Полная широколицая продавщица сидела на чём-то внутри киоска и при виде покупательницы не сразу, но всё-таки начала подниматься. Она поднималась тяжело, так тяжело, будто поднимала на плечах весь киоск.
— Что вам?
— Мне… — сказала она, поводив своим гладким пальчиком в перчатке по всему выбору сосисок — и толстых, и тонких, и длинных, и розовых, и бурых, и тех, что обёрнуты тонким слоем ветчины. — Вот эту. Эту. Да, эту. — Она показала на свёрнутую спиралью колбаску со следами обжарки на гриле.
— Рулле? С собой или здесь?
— С… собой.
— Девяносто рублей.
Продавщица положила две половинки квадратной булочки в духовку, саму колбаску на плиту подогреться, а потом стала неподвижно ждать деньги. Сотенная легла на тарелочку.
— Пить чего будете?
— Что?
— Пить чего будете?
— Нет. Ничего.
Продавщица положила деньги и осталась неподвижно стоять, молча глядя на неё из света в темноту. Взяв сдачу, она отступила на шаг, открыла сумочку, достала кошелёк, положила деньги в кошелёк и ещё немного порылась, чтобы удостовериться, что ключи не вылетели и телефон тоже там. Весь день звонивший, он сейчас предательски молчал. Продавщица неподвижно и неотрывно продолжала смотреть на неё, словно ей доплачивали за то, что она смотрит на покупателей.
— Вам с чем? — наконец, спросила она, когда духовка выключилась. — С кетчупом, майонезом, горчицей, с чем? Всё равно?
Продавщица положила на одну половинку хлеба горячую тугую спираль колбаски, набросала на неё с полдесятка кружков солёненького огурчика, накачала из тонких краников по верёвочке майонеза и горчицы, намотала поверх красное кольцо кетчупа и накрыла всё это другой половинкой хлеба. Острым краем засунула квадратный бутерброд в такой же четырёхугольный пакетик, предварительно раскрыв его с двух сторон, затем положила в пакет побольше, завернула бумажный верх и протянула в окно. Даже через перчатку чувствовалось, какое там всё горячее.
Она развернулась и едва не выронила пакет. Сердце прыгнуло в горло. Он стоял и смотрел на неё точно так же, как только что продавщица, молча, неотрывно, в упор. Этот человек в длинном чёрном распахнутом кожаном пальто стоял от неё буквально в двух шагах, неподвижный, как статуя из графита, если только бывает столько графита одним куском, и этот графит блестел, освещённый холодным светом киоска. Одна рука у него была засунута в карман, в другой он держал открытую банку пива. За первую, самую длинную секунду замешательства она мгновенно успела отметить его лицо с довольно правильными чертами, но с такими чертами, которые существовали словно бы отдельно, как улыбка Чеширского кота, и не имели прямого отношения ни к пиву, ни к плащу, и ещё на высокий ворот чёрной водолазки, делавший его шею слишком тонкой для таких плеч. Вот урод, возмутилась она в следующую секунду. Вот урод! Бомжара в плаще. В ответ он, словно почувствовав незаслуженное оскорбление, перевёл свой взгляд на её бутерброд и чуть пошевелил банкой. Алкоголик! И в тот момент, когда он уже надумал что-то сказать, она сорвалась и быстро побежала к машине. Быстро шмыгнула внутрь, заблокировала двери, завела двигатель, включила печку, фары и дворники, протёрла перчаткой потное стекло, поставила рычаг селектора на букву «D», но так и не отпустила педаль тормоза.
Он стоял прямо перед машиной. Впрочем, не так чтобы прямо перед капотом, и, вывернув руль, она могла легко выехать. Он стоял скорее как памятник, как Феликс Дзержинский, человек с правильным лицом и не совсем правильной идеей в голове, потому что держал в опущенной руке не кепку, а пиво. Да и голову как-то неестественно склонял набок, будто заглядывал внутрь собачьей будки.
Секунда — и она вся вскипела. И я из-за этого придурка должна выкручивать руль, чуть не закричала она, поддавшись выплеску злости и даже чуть было не подпрыгнув на сиденье. Но оттого что всё же не закричала и всё же не подпрыгнула, вдруг резко успокоилась. А вот я никуда не поеду. Я хочу есть! И она повторно заблокировала все двери. Потом развернула пакет, достала бутерброд и жадно откусила. Боже, как вкусно! Единственное огорчение в тот момент было то, что рот у неё был маленький, а булка большая, и часть кетчупа она мгновенно почувствовала у себя на щеках, как у «человека, который смеётся». Жуя, она недовольно бросала на него взгляд. Фары хорошо освещали чёрную, тонкой выделки кожу. Явно не шинель Феликса. Если же такой стиль, то конечно. Свой нынешний она подбирала два года.
Она уже ела, не давясь, насыщаясь, но как только полностью отъела угол, во рту стала жечь горчица, а главное, было сухомятно. Она выкусывала колбаску, выцепливала языком тонкие пластинки огурчика, но всё равно жевалось всё хуже и хуже. Щёки её раздувались и ходили из стороны в сторону.
Он достал из другого кармана ещё одну банку пива. Поднял и показал ей. С набитым ртом, она выпучила глаза. Он настойчиво тянул вперёд руку, подкидывая кисть вверх, мол, давай, предлагаю. Она замотала головой.
Тогда он поставил банку сзади себя на тротуар, развернулся и отошёл. Она даже поперхнулась и перестала жевать. А перестав, быстро положила бутерброд на пакет, достала из сумочки салфетку и вытерла губы. Взялась за руль. Он стоял у табачного киоска, нагнувшись к окошечку. Интересно, чего же это он? Что-то ведь купит? Если колу, то я сразу уеду. А пока повернула к себе салонное зеркало и поправила выбившиеся из-под шляпки волосы. Надо будет подкраситься. Глаза уже, впрочем, не казались такими распухшими. Хотя вообще-то с глазами вечная беда. Одни эту припухлости чего стоят. Они у неё начинаются прямо на верхних скулах, доходят до середины носа и делают его как будто горбатеньким. Но это обман. Нос на самом деле идеально прямой. Может, слегка великоват, но прямой. Тонкий на переносице, тонкий на самом кончике, вот только в середине… Нельзя было столько плакать. Ужас, чего он там несёт? Господи, пошли дурака за водкой!..
Впрочем, нет. Он вернулся с целой охапкой бутылок и банок. Присел у правого колеса и, больше роняя, чем ставя, выстроил их в невидимый ряд на тротуаре. Первой он поднял бутылку колы. Ну нет. Она замотала головой и вновь схватилась за руль. Он поставил колу по другую сторону от себя и взялся за другую бутылку. Кажется, вода или швепс. Потом банка. Джин-тоник? Она вглядывалась, щуря глаза и сильно наклоняясь вперёд, почти ложась подбородком на руль. Он показывал ещё и ещё. Мотание всё усиливалось. Снова какая-то бутылка. Тонкая банка энергетического напитка. Газировка. Двухлитровая бутыль кваса. Ужас! Сейчас от мотания отвалится голова. Снова пиво.
Он поднялся. Полез в карман, достал сигареты, закурил. Она откинулась на спинку сиденья. Как же трудно на свете жить. К тому же абсолютный кретин! Я бы взяла стаканчик кофе или чая. Да в том же киоске с хот-догами. Или пакетик сока. Чтобы через соломинку. Лучше яблочный. Яблочный, да. В машине уже стало тепло, а ехать было всё равно некуда. Вновь пошёл мелкий снег. Он резко вспыхивал в свете фар и, падая до земли, словно прорезал в воздухе белые царапины.
Она снова подалась вперёд. Он стоял и курил. Забыл и про своё пиво. Она постучала по стеклу, но стука не получилось, какой-то невнятный шарк — рука соскользнула вниз. Через секунду она попробовала постучать снизу, но мешала приборная панель. И всё-таки она стукнула, скорей, шлёпнула по стеклу тыльной стороной ладони, словно убила муху. Нет, не слышит. Некоторое время она потирала костяшки на руке и вдруг надавила обеими ладонями на сигнал. Резкий звук пронзил все внутренности машины, напугал и её саму. Лишь тут он очнулся и уставился неё. Истеричка? Болван!
Осторожно, плавно и медленно она показала пальчиком на киоск с хот-догами. Он нагнулся и поднял самую большую бутыль. Вот кретин! Стукнув руками по рулю, она откинулась назад. Самое ужасное, что на сегодня у неё была запись к парикмахерше, а она ей даже не перезвонила. Римка теперь будет злиться и передвигать часы на следующую неделю. А на следующей неделе… Неизвестно, что будет на следующей неделе. Может, к тому времени время вообще остановится.
Машина мерно качалась, баюкая.
Она открыла глаза и увидела, что пассажирская дверца затемнена. Он стоял и размеренно дергал ручку дверцы. Псих. Сейчас ручку оторвёт.
Как в полусне, она разблокировала центральный замок, впуская внутрь чёрный холод и страх.
— На, — сказал он, бестолково и громоздко усаживаясь, встаскивая полу своего бесконечного плаща и одновременно толкая ей бутыль с квасом, а она отбивалась обеими руками от этой бутыли, слишком большой для её маленькой машины. На миг ей даже поверилось, что если сумеет отбиться от кваса, то сумеет вытолкать и его. Только поздно. Внутри салона всё уже заполнилось дыханием алкоголя и курева. Она почувствовала рвотный позыв, но задохнулась совсем от другого — он сел на её бутерброд! Новенькая машина, первозданный салон, идеальная в своей свежести обивка… В ужасе она вспоминала, сколько ещё в бутерброде осталось горчицы, майонеза и кетчупа, и в ещё большем ужасе представляла, как сейчас эта липкая смесь неумолимо выдавливается на сиденье. Боже, это, действительно, конец.
Она уже разворачивалась к нему, собирая в груди весь воздух и быстро вспоминая все самые действенные ругательства, которые осаживали и не таких наглецов, когда он, только что закончивший войну плаща с дверцей, вдруг снова увидел в руке неотданную бутылку, приветливо ей улыбнулся и свернул пробку. Пенная струя мгновенно шваркнула из-под пальцев, захлестала во все стороны.
— Ты смотри, — расстроился он и, вздохнув, поставил бутыль между ног. Там шипело и чавкало, и стекало на коврик. — Во квасит-то. Ну, теперь будет пахнуть. — Голос его был низким, сухим и плоским, как если бы он хотел откашляться, но не мог себе этого позволить.
Внутренне сжавшись, она так же внутренне заставила себя успокоиться, хотя чувствовала, что губы что-то говорят и, может быть, даже с каким-то смыслом, потому что он отмахивался от её слов, будто разгоняя перед собой квасной запах, или всё разгонял запах, будто отмахивался от её слов, а потом выгнулся назад (тут она отвернулась — вдруг почудилось, что у него обязательно будет расстёгнута ширинка) и, упёршись головой в потолок, достал из кармана носовой платок. Вытерев руки, он полез вытирать свои мокрые носки, затем предложил почистить её колено, но она отбросила его руку.
— Ты чего? — изумился он.
И тогда она замолчала. Удивлённый тем, что она молчит, он замолчал и сам. А потом сказал «представляешь».
— Представляешь, — сказал он, — сажусь в метро. Какой-то мужик, ну парень… Подходит и говорит: «Дай денег». Нормальный с виду мужик. Или парень. И видно, что противно просить. Может, просто с собой ни копейки. Может, только кредитка. Короче, я дал. А он и говорит: «Бог тебе вернёт». Вот так и сказал: «Бог тебе вернёт». Вот и думаю.
— Вернул? — спросила она, скосившись.
— Вернул, — сказал он и попробовал получше её рассмотреть.
Она отвернулась.
— Ну, поехали, — сказал он. — Вон там за светофором развернись, лучше здесь не крутить, и обратно, а там на Волоколамку. После Маяковки я тебе покажу. Улица Алексея Толстого.
— Что?! — вскинулась она.
— Бывшая Спиридоновка. Сейчас тоже Спиридоновка. Но лучше, когда Алексея Толстого.
— Я говорю, что-о?
— А что? Не отвезёшь? Вот я бы тебя отвёз, но у меня машина на штрафстоянке. Забрали чего-то, — он вздохнул.
— Разумеется! — почти выкрикнула она.
— Вот и я — разумеется.
— Разумеется, нет!
— Чего?
— Ничего. Вы смешной человек.
— Не. Какой я смешной? С чего вы взяли, что я смешной? Вы меня не знаете. Может, я похоронный агент? Вот имя у меня действительно смешное — Иван. В моем поколении Иванов вообще нет. Я один. Я и в классе-то был один. Ну, поехали. — И он заворочался, пытаясь пристегнуться ремнём.
Нет, это не со мной, подумала она, и поехала. С пьяным мужиком, сидящим на её бутерброде и забрызгавшим всю машину квасом, она ехала по Москве и чувствовала себя нормальной только потому, что ведёт машину. Будь она ненормальной, она бы никогда бы не сдала на права. Или не прошла медкомиссию. Впрочем, когда мало пробок, когда мужики не сигналят, не обгоняют, не обзывают, это уже само по себе просто более чем нормально. Может, взять с него деньги? Лучше не надо. А то высыплет сразу всё, а потом ещё и сверху навалит. Лежащее на колене, лоснящееся от кваса пальто блестело в свете уличных фонарей. Ворочается. А чего ворочаться-то? Ноги, значит, длинные, неудобно? Неудобно ему. Ничего. Неудобно сидеть на электрическом стуле, но это, слава богу, недолго.
Страх окончательно оставил её. Внутри что-то довольно приятно расслабилось, и даже запах пива, кваса и табака не казался ей более таким уж противным. Всё же она чуточку приопустила стекло. И снова покосилась на пассажира.
— Езжай-езжай. Прямо, — показал он, как будто объяснял дорогу таджику в шайтан-такси, — ещё далеко.
И это лицо показалось ей правильным? Урод! Боже, куда она едет? Ну просто война и немцы.
— Не бойтесь. Мы просто едем в Мордасы.
— Что? — вздрогнула она.
— Дед. Дед мой любил говорить: «Мы просто едем в Мордасы». Это из «Тарантаса» Владимира Соллогуба. Знаешь, мой дед учился в Казанском университете. Как Ленин. И на экзамене ему попался билет про «Тарантас» Соллогуба. А он не читал и погорел. А потом началась Революция, а потом некогда. Говорил, что прочитал «Тарантас» только после войны, когда его везли в лагерь. Нет, в обычный, фильтрационный. Он домой возвращался через плен у союзников. Ну так вот. В вагоне у них был один полицай… то ли предатель-партизан, то ли полицай… и он в сидоре вёз целую библиотеку. Все брали у него почитать. С тех пор дед и полюбил говорить: «Мы просто едем в Мордасы». Привязалось вот. А сегодня деда похоронили. — Он оттянул ворот чёрной водолазки, потёр шею, сглотнул.
Она молчала, не зная, что сказать.
— Великий был человек, — сказал он несколько торжественным голосом, словно хотел произнести речь, но голоса не хватило. Он прокашлялся и сглотнул. — До восьмидесяти лет читал лекции в академии. И ещё всю жизнь писал книгу. Такого… теософского плана. В духе Блаватской и Даниила Андреева. Не совсем, но… А ты знаешь, он ведь Андреева знал лично. Он был майором МГБ. Хотя сам он Андреева не сажал. Просто знал. Видел ещё его отца, писателя, Леонида. А вот других сажал. Ну, что тут поделаешь? Сажал так сажал.
— А мои сидели, — вдруг сказала она.
Он уставился на неё, будто не понимая, а причём тут она.
— И что? А мои сажали.
— А мои сидели!
— А мои сажали.
— А мои сидели!
— А мои сажали!
— Ну так что? — тогда сказала она.
— Ну так что? — тогда ответил он. — Будем препираться? Дед тоже потом переживал. И так допереживался, что даже переплюнул Даниила Андреева. И вообще всех. Всех христиан и не христиан. Он написал книгу о том, что Адам спустился на землю. Не Христос, заметь. Это было уже много после, после Христа. И физиологически всё совсем не так. Короче, никакого архангела Гавриила…
— А зачем Адам спустился на землю? — она даже сбавила скорость.
— Из-за Евы. Из-за её детей. Из-за того, что Еве в раю была уготована не самая весёлая участь… Правда она уже хорошо пожила. Старушке было тогда за девятьсот лет.
— Девятьсот?
— Где-то так. Если Адаму было девятьсот тридцать, когда его взяли на небо, то Еве было, конечно, меньше. Но это, конечно, если она сделана из ребра. Дедушка, например, был в этом не уверен. Он говорил, что она сделана из дерева. А «из ребра» — это типа ошибки вроде той, чтобы верблюду пролезть сквозь игольное ушко, тогда как должен был пролезать канат. Короче, Адам Еву сделал сам. Из куска дерева. И не просто из куска дерева, а из ствола того мирового дерева, которое росло в центре рая. У того дерева просто было просто три ствола. Вот один он взял и срубил. А два других ствола потом приняли за два отдельных дерева — за древо познания добра и зла и за древо вечной жизни и вечной молодости. А то, что был третий ствол и как он назывался, это осталось неизвестным. Хотя как неизвестным? Вот из этого третьего ствола Адам и сделал Еву. А теперь спроси меня: «Тебе это ничего не напоминает?» То есть я тебя должен спросить: «Тебе это ничего не напоминает»?
— А что мне должно напоминать? — она искренне удивилась.
— Ну как же! А то, что Адам сделал Еву по своему образу и подобию сделал? Вот именно. Вот откуда все ошибки пошли! Вот только полностью по своему образу и подобию у него не удалось. Разумеется, он хотел сделать друга. Друга, товарища, своё второе «я». О женщине он тогда и не подозревал. Но у него это технически не получилось. Одна штучка всё-таки отлетела. Или там, может быть, просто не было в этом месте подходящего сучка. Вот так появилась Ева. Дерево, оно ведь живое. Вот знаешь, что мы подразумеваем, когда я говорю тебе «здравствуй»? Знаешь?
Она напряжённо покосилась на него краем глаза, но не ответила.
— Это значит, когда я говорю тебе «с дерево», «з-з дерево», «з-з древо», «здрава», «будь здрава», «здравствуй», это значит «будь как дерево». Крепкая и живая, как дерево. Короче, ты всё уже поняла. Адам думал сделать друга-товарища, чтобы с кем посидеть, поговорить, выпить, а тут вышла женщина. И что ему с ней делать? Это сейчас нет вопросов, когда есть любовь, а тогда? Как бы он стал с ней заниматься любовью, когда ещё не знает, что такое любовь? Да к тому же она деревянная. Нет, и сейчас, конечно, бывают деревянные женщины, но всё-таки помягче, помягче…
Она нахмурилась, но он уже разошёлся:
— И тут вот, к счастью, появился змей. То есть это так говорится, что он змей. На самом деле какая-то лиана. Пьянящая. И вот обмазав деревянную статую соком этой лианы, а может, и сам немного для порядка хлебнув… Кх-кх. Ну ладно. Ты лучше спроси: «А где бог?»
— А где бог? — немедленно спросила она.
— Значит, ты спрашиваешь, где бог. А вот бог… Бог был тем лесником, который застукал этого браконьера и выгнал их обоих из райского сада. Вот отсюда-то и началась вся наша человеческая история, которая длится и сейчас. Надо только понимать, где подоплёка. Спроси-ка.
— Где подоплёка?
— Интересно, да? Фиг с ней подоплёкой, факт тот, что лесник быстро обнаружил, что бедное мировое древо лишилось третьей части своего естества, и он потребовал от Адама вернуть Еву в рай, хотя она сама этого уже не хотела. Более того, Адам её прятал. Так они и перебирались с места на место, с места на место. Короче, за девятьсот лет они нарожали столько детей, что нам хватает и до сих пор. Нас хватает, я имел и виду. Они всё бегали-бегали, всё плодились-плодились… Чего стоишь? Зелёный. Поехали!
Но она и сама спохватилась, что машины объезжают её с обеих сторон.
— А почему Ева не хотела возвращаться в рай?
— А ты бы хотела? Чтобы лесник превратил тебя назад в дерево? И потом она ведь хорошо понимала, что в раю нет любви.
— Почему?
— Какая в раю любовь? Ты хоть представляешь, сколько квадратных километров всего был этот райский сад? Если бы Адам и Ева любили друг друга по-настоящему, там был бы уже демографический ад. Ну, а там… — и он замолчал, словно потеряв мысль.
— А что там? — не выдержала она.
— А потом всё.
— Что всё?
— Лесник всё-таки настиг Еву и забрал её назад. А потом начал забирать её детей. Знаешь, словно собирать щепки. Всё-таки они её часть. Очень ответственный был этот лесник, если я его правильно понимаю. Вот только было уже немножко поздно. Люди на земле плодились быстрее, чем их забирали…
Теперь она ехала уже медленно, в правом ряду, озадачивая колготочных девиц, издалека засекавших медленно едущую машину, вот только явно женскую.
— А что Адам? Вот так просто её отпустил?
— Адам? Нет. Когда лесник забрал Еву, он добровольно вернулся за ней в рай. Ему уже было девятьсот тридцать. А моему дедушке было бы девяносто три в следующем месяце…
— А чем всё закончилось?
— Вот сегодня похоронили…
— Я о Еве, — сказала она почти шёпотом.
— Ева-то? А что Ева?
— Чем всё закончилось?
— А ничего не закончилось, всё только началось. Когда лесник забрал Еву назад в рай, а потом вслед за ней вернулся и Адам, на земле стало разворачиваться то, что поздней описано в Библии. Фигня всякая. Короче, утвердились библейские патриархи.
— Но вы же вначале сказали, что Адам вернулся на Землю.
— Говорил? Но это уже потом. То есть практически сейчас. Адам спустился на землю сейчас, накануне… Тут надо понимать, что, когда дедушка это всё писал, мир жил в ожидании Третьей мировой. Там американцы, тут наши, СССР, США, программа звёздных войн, Рейган, Андропов, «першинги» в Европе… Дед искал, как эту войну предотвратить. У них, ветеранов, до сих пор при академии есть такой закрытый клуб. Они предугадывают сценарии будущей войны. Особенно последней, потому что христианство всегда предполагает последнюю войну. Армагеддон, конец времен и так далее. Все взлетели на воздух и прямиком в рай. Только Адам вот этого не хотел. Дедушкин Адам, я имею в виду. Не то чтобы он был такой детолюбец. Скорей даже эгоист. Он просто не хотел, чтобы, когда всех детей соберут, Еву опять превратили в один из стволов мирового древа. Вот как-то так. Короче, бог знает, какие у стариков бывают фантазии…
— Это… что-то личное?
— Не знаю. Бабушку мою звали Елена. Не гони. Переедешь Садовое кольцо, там будет направо.
Она послушно щёлкнула поворотником.
— Ну вот, я всё тебе рассказал, — улыбнувшись, проговорил он, будто только что расплатился за проезд. — Как тебя зовут?
— Неважно, — ответила она.
— Совсем неважно?
— Совсем.
— И не скажешь?
— Не скажу.
— Ладно. Остановись. Вон там, чуть дальше. — Наклонившись вперёд, он стал всматриваться в дома по правую сторону. — Не здесь. Остановись у магазина. Пропусти машину, дай выехать.
Она осторожно приткнулась носом к тротуару. Он вылез. Громоздко вылез с прилипшим к плащу бутербродом, который отвалился от него, как коровья лепёшка. Если у коров, разумеется, сразу так. Усилием воли она заставила себя не смотреть на сиденье и закрыла глаза.
— Подождёшь? — внезапно он просунулся назад, глубоко, почти к самому её лицу.
Она резко отпрянула, упёрлась руками в его твёрдую голову и вытолкнула обратно. Сердце чутко заколотилось. Надо было что-то делать, и она не придумала ничего лучшего, как броситься вытирать сиденье. Пакетик влажных салфеток таял на глазах, белые комки один за другим летели на пол. Когда все салфетки кончились, она поняла, что совершает глупость, быстро оглянулась, включила задний ход и стала выруливать на дорогу. Пропустив несколько машин, она посмотрела в левое зеркало и уже почти тронулась, когда машина вдруг резко осела на правый набок. Это он бухнулся на сиденье. Правая его нога ещё волочилась по асфальту, а он уже протягивал ей высокую подарочную коробку вина.
— Тебе. С чувством благодарности и на память, — быстро проговорил он. — Презент. — Не дождавшись признательности, он положил коробку на горбик перед рулём, одной придерживая её, чтобы не покатилась, а другой опять стал возиться с плащом. Она приготовилась противным голосом закричать, но сзади ещё противнее засигналили. Он захлопнул дверцу.
— Ну всё. Теперь немного вперёд, только не разгоняйся, следующий поворот направо.
Она оттолкнула коробку, закрывавшую обзор, он успел подхватить и перебросить на заднее сиденье, но коробка упала на пол, стукнув при этом довольно внятно. Они оба переглянулись.
Вскоре он показал, где ещё свернуть, как проехать дальше, ещё один поворот…
— Вот тут, — сказал он. — Встань за этой машиной.
Они остановились под окнами крепкого сталинского дома с аркой во двор.
— Ладно, спасибо, — проговорил он и тут же добавил: — Пошли? Машину оставим здесь. Есть чай и кофе.
— Я никуда не пойду.
— А чего?
— Ничего. Я вас не знаю.
— А чего меня не знать? Я Иван. Я смешной. А вас как зовут?
— Никак!
— А меня Иван. Нормально. Наполовину мы уже знакомы. Ну, пошли. Не силой же тебя звать?
— Только попробуйте.
— Хорошо.
Он выбрался из машины и обошёл её спереди. С улыбкой она опустила палец на кнопку блокировки дверей и в тот же миг поняла, что нащупала не ту кнопку. Стекло неостановимо поползло вниз. Он опустил внутрь руку, открыл и широко распахнул дверцу.
— Отпустите, пожалуйста, — сказала она, подавшись наружу и протянув руку к дверце.
— Да пожалуйста, — сказал он, подхватил её за подмышку и, легко вытащив из машины, поставил перед собой. Она дёргалась, одновременно пытаясь поправить шляпку и освободить локоть, вновь собралась кричать и снова не закричала. Ладонь, сжимавшая её руку, ощутимо пульсировала, будто и не ладонь вовсе, а манжета прибора для измерения давления, а поэтому не казалась ни тяжёлой, ни грубой, и сдавливала тоже не чересчур сильно, а только до стука сердца, потому что так надо. И тут она уступила. Как-то разом не захотелось сопротивляться и ничего никому доказывать. Может, действительно, всё так и надо? Чтобы кто-то взял за руку и повёл.
Он дал ей закрыть машину, провёл под высокой выгнутой аркой во внутренний дворик и тут же потянул на приступок перед подъездом. Лишь в подъезде на неё ненадолго напал приступ паники — в тамбур плохо проникал свет, и лишь тут она немного поупиралась. К счастью, он не стал уговаривать, а пошёл вверх один, сказав, что это на втором этаже. Поколебавшись, она двинулась следом.
Высокая кожаная дверь на втором этаже была распахнута настежь. Виден был длинный-предлинный коридор и в конце его непонятная дверь, которая висела на стене. Справа располагался ужасный пролом на кухню, последствия ещё не начатого ремонта, слева висели две полиэтиленовые занавески — одна и чуть подальше другая.
— Где ванна, там ванная! — донесся голос, когда она продвинулась вглубь квартиры.
Комната была одна-единственная, однако очень большая и с двумя большими же окнами. Точно маленький школьный класс. Профессиональным взглядом она мгновенно отметила антикварную мебель сразу из нескольких гарнитуров, как минимум двух веков, неумно расположенный шкаф с большим старым зеркалом, на котором местами отслоилась амальгама, и двуглавую гору книг, выложенных ступеньками, как пирамида Хеопса вблизи. В дальнем, освещённом настольной лампой углу, там, глубоко за шкафом, слышалось какое-то бестолковое копошение, звуки быстрой уборки.
Она прошла ещё немного вперёд и снова посмотрела на прибитую к стене дверь.
— Нет, это настоящая дверь, — опять послышался голос. — Да ты проходи, смелее, сейчас я поставлю чайник. Это вход в пространство над аркой. Там внизу арка, через которую проходили, а тут над ней пустое пространство.
Он появился с двумя рюмками в одной руке и двумя бутылками в другой, одна из бутылок была чёрная, ирландского ликёра, на горлышке засохли белые сливки, как будто бутылку давно уже использовали только в качестве подсвечника. Поставив бутылки и рюмки на пол, он подошёл к высоко поднятой двери и повернул гнутый гвоздь.
— Смотри, какая интересная вещь. Я в детстве воображал, что там спина бронтозавра. Давай, иди ближе, не съем.
Она подошла поближе. Нижний край двери, с трудом воспринимаемый как порог, находился на уровне её талии. Щёлкнул выключатель, внутри вспыхнул свет. Пол за дверью действительно выгибался высоким горбом и был рубчатый, в очень крупную чешую.
— А видишь те доски? — перегнувшись через неё, он просунул внутрь голову. — Я клал эти доски оттуда на этот порог, потом с порога на пол и скатывался по ним на велосипеде. Горных велосипедов тогда ещё не было. Могу даже показать. Ну ладно, потом. Чего стоишь? Раздевайся. Извини, давай пальто, помогу. Спать будем там.
И вот я проститутка-а…
2