– Ну-у, опять свой сундук притащила, – ворчала нянька, отпирая дверь приёмного покоя. Сундуком она называла огромный живот непрошеной пациентки.
Раз в два года, обычно осенью или зимой и почему-то в самую скверную погоду, на пороге роддома являлась смуглая худая женщина в чёрно-цветастом многослойном тряпье. Она слизывала с тонких сизых – то ли от природы, то ли от холода – губ капельки дождя или снега. Страдальчески и виновато улыбаясь, одной рукой цеплялась за стену, другой поддерживала живот.
Естественно, без документов – вон он, документ: лужа отошедших плодных вод в ногах. Вынимала из юбок и тянула няньке приготовленные раскисшие купюры – немного: ровно столько, чтобы не оскорбить обострённые классовые чувства младшего и среднего медицинского персонала.
– Айда на обработку, чего с тобой делать. Галь, грязный зал свободен?.. Ишь, опять многоводие. Пузо как сундук, а опростается вот такусеньким, – нянька показала половину мизинца. – Тех-то куда девает?
– Ясно куда. С грудными – в переходе милостыню просит. А подрастут – родным в горы спихнёт, – буркнула не столь добродушная акушерка. – Ну, давай, показывай свой… сундук.
– Сундук, сундук, – кивала плохо понимающая по-русски, на всё согласная роженица. Она, как прибившаяся доверчивая собака, знала, что сердитые женщины в белых шапочках и голубых масках-никабах не обидят её приплод. А её саму положат в чистую палату на твёрдые, белые, хрусткие как сахар, простыни. Это в первый раз она не решалась к ним прикоснуться и всё пыталась отогнуть с полосатого матраца, пока на неё не прикрикнули:
- Чего кобенишься, лежи уже, скажи спасибо, что чистое постелили.
Это в самый первый раз, родив в холодном чужом городе, где тускло светит флизелиновое северное солнышко, многое ей показалось удивительным. Что утром не растолкают, не напялят тяжёлый от грязи, толстый ватный халат и не пошлют убирать скотину или месить лепёшки, хотя ноет низ живота и ноги дрожат от слабости, и кровит.
Никто брезгливо не отведёт глаза: порченая, девять раз рожает – и все девочки. Раньше таким бросали обидные слова: «Лучше бы родила камень – пригодилось бы стену возвести».
***
…Родной кишлак: глинобитные кособокие плоские домики, редкие кривые смоковницы. В тени дувалов прячутся ослы и собаки, похожие на обтянутые шкурами скелеты… Белый воздух плавится и дрожит, как над раскалёнными углями. И только свежо и живительно булькает, шустрой светлой девчонкой скачет по камням искристая ледяная речка. Она отделяет их выжженный солнцем, вытоптанный обжитой каменный пятачок от афганских гор.
Пить! Припасть жаркими обмётанными губами к той реке… Безымянная женщина дисциплинированно вытягивалась под капельницей в струну, и только тяжело дышала и ворочала крупными сливовыми глазами.
– Я же говорю: пузо как сундук, а родит – в руки взять нечего, – ворчала нянька. Она принесла ребёнка на кормление, но врач дала знак унести обратно. Мать металась в горячке.
– Дочку как назовёшь? – крикнула врач, нагнувшись к невнятно шевельнувшимся губам женщины. Удивлённо обернулась к сестре:
– Сундук, говорит, что ли. Ни фига себе имечко. – Ещё раз, по слогам, раздельно повторила: – Дочку? Как? Назовёшь?
– Сундук… Сундук, – задыхалась женщина.
– Это у них обычай, я читала. Какое слово первое услышат – такое дают новорождённому, – невозмутимо и авторитетно пояснила молоденькая медсестра, подвигая каталку – везти родильницу в интенсивную терапию. – От этого у ребёнка судьба зависит. И потом, может, на их языке сундук – какой-нибудь прекрасный цветок или звезды далёкой свет...
– Дикие какие люди, - с сомнением сказала врач. – А ребёнок всю жизнь с именем живи. Мы тут матюкаемся часто. Это что: она их по матушке и назовёт? На Б или на Х?
В детской палате чмокала пухлым ротиком девочка-чернушка, наречённая матерью Сумруг – на языке её родины значило: жаркая, чувственная. Но мать умерла, и ей суждено было на всю жизнь стать Сундук.
***
Лёвушка завтракал и смотрел утренние новости.
Завтрак готовился следующим образом. Лёвушка как-то всегда обнаруживал в холодильнике чёрствый, припахивающий пенициллином батон, резиновую корку сыра, колбасную попочку с поросячьим хвостиком – всё это рассматривал на предмет зелени и скупо срезал, если таковая отыскивалась. Зверски тряс бутылку с кетчупом и, как прилежная доярка, тщательно выдаивал из пакета последние капли майонеза. Через минуту микроволновка чудесным образом перевоплощала это сомнительное сооружение во вполне съедобный горячий бутерброд.
Банка с растворимым кофе и окаменевшая сахарница после ожесточённых, душераздирающих скребков ложкой, в очередной раз выдавали горстки ссохшихся крупинок. Залив их крутым кипятком, Лёвушка брал кружку с дымящимся кофе, тарелку с бутербродом и плюхался в продавленное кресло к телевизору, задрав ноги в сальных шлёпанцах на стол – блаженствовать. Он вздыхал, крутил головой, стучал кулаком по коленке – активно демонстрировал изумление и горькую иронию по поводу абсолютной профнепригодности коллег по цеху.
Собственно, новости лишь служили поводом для жёлчных Лёвушкиных комментариев. Из них явствовало, что коллеги бездари, а Лёвушка гений, а телестудия, видимо, объявляет конкурс на самых дебильных дебилов – и после строгого отбора зачисляет их в штат. Недавно Лёвушку с треском выгнали с телевидения за громкий провал авторской программы в прямом эфире.
***
Сегодня показывали рейд по торговым точкам города. Громадные румяные, увешанные оружием спецназовцы в бронежилетах топтались, позируя перед камерой на фоне продуктового ларька.
– Наряд явился по первому звонку! Только что была совершена контрольная закупка! Продана пачка сигарет лицу, не достигшему 18 лет! По новому закону, продавцу грозит штраф в сорок тысяч рублей!! – захлёбывался от ликования репортёр Димуля, Лёвушкин счастливый конкурент. Подражая столичным ведущим, он стоял на морозе с обнажённой головой, и велел оператору нацелиться так, чтобы была видна расстёгнутая австрийская дублёнка, а под ней итальянский свитер.
Димуля всегда был тупым оптимистом, и Лёвушка не отказал себе в удовольствии подытожить: «И-ди-от».
За добротно, тепло укутанными спецназовцами, оперативно и отважно обезвредившими опасную государственную преступницу, едва виднелась сама преступница. Похожая на затравленного зверка, она зябко куталась в жилетку и слабо, отрешённо, из вежливости улыбалась, видимо, плохо понимая, какая беда ей грозит.
Новостной блок завершал сюжет о торжественном, с высокими гостями из министерства культуры, открытии в центральном сквере памятника не то пельменю, не то сосиске.
– Занимаются фуфлом, – возмущался Лёвушка, запихивая в рот остатки бутерброда. - Открывают памятники крокодилу, авоське, плавленому сырку, пельменю… Давно пора отлить из бронзы памятник забитой девчонке-продавцу, торгующей с ящиков фруктами: тощей, скуксившейся, с землистым личиком – вечной рабе Асланов, Гиви, Зурабов.
Кажется, осенью в криминальной хронике показывали ту же девчонку. Злостная рецидивистка вела торговлю в неположенном месте: продавала с грузовика яблоки. Крупным планом – шмыгающий, красный от холода носик, задубевшие ручки-прутики крашеные, в потёках, сливовые глазёнки. Тогда вместо омоновцев топтался Роспотребнадзор: женщины с тяжёлыми лицами, тяжёлыми взглядами, в тяжёлых шубах.
Лёвушка превозмог гордость и позвонил Димуле. В процессе трёпа небрежно поинтересовался: что за ларёк зачищали омоновцы в утренних новостях, по какому адресу. Вскользь соврал:
– Мне тут любопытный проектик предлагают. Дашь камеру на вечерок?
Журналистская корочка (сто лет назад просроченная) у Лёвушки имелась. А похожая на огнемёт допотопная Димулина камера наперевес внушит доверие кому хочешь – не то, что запуганной продавщице. Черноволосая девчонка не шла из головы. А может, он даже в неё немножечко влюбился.
***
– Ну, располагайся. Будь как дома, – Лёвушка суетился, в горле сохло от волнения. Точно, влюбился. Впервые в жизни порог его холостяцкого жилища переступала Женщина. Хотя чего там было женского – разве что вырезанные до висков длинные сливовые глаза да тяжёлые синие волосы, да смуглая кожа, полупрозрачная как у марсианки. Под ключицей, под нежной кожей голубые венки сплелись в паучка. Его хотелось потрогать пальцем, этот паучок взволновал больше всего.
При встрече девчонка испуганно потащила из кармана паспорт – привыкла, что принимают за мигранта. Паспорт был российский, орлиный. Лёвушка из любопытства перелистал странички – и опупел.
– Умарова Сундук Умар кызы. Это ты – Сундук?! Ни фига себе имечко.
– Я. Но все зовут Соня, – торопливо и смущённо опустив глаза, будто извинилась девочка. Говорила она чисто, без акцента.
– Ну, Бог с этим, – Лёвушка страшно волновался, суетился. Со своей (то есть Димулиной) камерой и журналистской корочкой он возник в жизни девушки Сундук, как ангел–хранитель. Рассерженный хозяин ларька взял на себя выплату штрафа, но выгнал её с работы, не заплатив за полгода. И потребовал очистить полуподвальную комнатку, которую Соня-Сундук снимала с девятью девушками.
Лёвушка уступил гостье свою койку, сам спал в кухне. Всю ночь вертелся, глаза в темноте горели, разве что не чертили на потолке конусы света, как прожекторы. Наутро отправился искать для неё приличную работу: чтобы с трудовой книжкой, соцпакетом. Соню взяли мерчендайзером в соседний гипермаркет, потом обещали поставить на кассу.
***
Когда Лёвушка, побагровев от волнения, в тесном коридоре примерился чмокнуть паучка под ключицей, Соня сильно толкнула его и бросилась в комнату. Через минуту стояла у двери с опущенной головой, одетая, с собранной сумкой.
До половины второго ночи Лёвушка горячо убеждал Соню, что не думал ничего такого, в мыслях не имел – и даже вставал на колени. Соня осталась, но спала, не снимая куртки, с не разобранной сумкой в ногах. Лёвушка перенёс вторую бессонную ночь и к утру твёрдо решил: он женится на Соне! О чём и сообщил за завтраком. Девушка качала головой и смеялась, мило прикрывая ладошкой плотно нанизанные на розовые дёсны перламутровые зубки-бусинки.
Она работала два дня через два. В выходные отнесли заявление в загс – при Сонином условии, что до регистрации не будет никаких поползновений со стороны жениха. На обратной дороге Лёвушка (стрельнул у Димули до гонорара) купил жиденькие золотые кольца, причём на Сонин тонкий пальчик едва нашёлся пятнадцатый размер. Всю дорогу она недоверчиво любовалась кольцом.
***
Рассказывать о своей коротенькой жизни Соне было, в сущности, нечего. Тогда ещё не было моды на экзотических ребятишек, и Соня в доме малютки оставалась не востребованной до трёх лет. Потом над ней оформила опекунство бездетная пара пожилых обрусевших выходцев из Средней Азии. Когда опекун дядя Умар заболел, она стала ненужной. Девочку вернули в детский дом.
В восемнадцать лет Соне, как круглой сироте и первоочереднице, вручили ключ от однокомнатной квартиры. Приезжало телевидение, мэр энергично тряс руку смущающейся Сони. Перерезали ленточку, впускали кошку, директор детского дома по-матерински утирала слёзы. Она потом не раз навестила воспитанницу, принося подписывать бумаги на квартиру.
Соня не успела глазом моргнуть, как очутилась на улице. От детдомовской няньки узнала, что в её квартире живёт директорская дочка. И Соне даже не стоит рыпаться, потому что у директора схвачено в отделе распределения жилья и в регистрационной палате.
***
Будущие молодые зажили просто замечательно. Соня с сияющим лицом, как за самую радостную работу, взялась скоблить и мыть заросшую Лёвушкину квартиру – и неожиданно запела слабым, нежным голоском. Её голос звенел, как позванивающие чистые, прозрачные оконные стёкла, как перекатывающая камешки далёкая искристая речка.
В доме завелись небольшие, но стабильные деньги. Потихоньку наполнился холодильник – гипермаркет премировал своих работников просроченными продуктами. Расплатились с Димулей и даже набросали скромный список гостей для крохотной свадебной вечеринки.
По вечерам, убрав со стола тихо и бесшумно, как всё она делала, Соня садилась слушать, что Лёвушка сотворил за день.
***
Несомненно, в будущих учебниках литературы в разделе «Классики начала XXI века» студенты и школяры будут читать под Лёвушкиным изрисованным (участь всех добропорядочных классиков) усами, бородой и очками портретом: «При жизни был гоним, не признан, не понят и затравлен. Умер в нищете и забвении». Такую же эпитафию выбьют золотом на гранитном памятнике на Новодевичьем или, на худой конец, Ваганьковском кладбище.
Издательства и редакции, которые Лёвушка коврово бомбардировал текстами в бумажном и электронном вариантах, дружно их отвергали. Что понятно: литературного корыта на всех не хватало. Пробившиеся, допущенные к корыту свинтусы громко чавкали, время от времени поднимая замурзанные довольные рыльца. Сытенькими блестящими глазками счастливчики равнодушно оглядывали менее удачливых собратьев – и снова самозабвенно погружали рыльца в литературное корыто.
Сначала Лёвушка сомневался, поймёт ли Соня его труды? Но она так ждала этого часа, так готовилась, тщательно мыла руки и с сияющим лицом садилась, как ученица, прилежно складывая руки на коленях: «Я вся внимание!»
По правде говоря, Соня мало, практически ничего не понимала из того, о чём завывал, каменея лицом и стекленея глазами, Лёвушка. И чем больше не понимала, тем с большим благоговением слушала. В тёмных лабиринтах её фантазий Лёвушкины слова и обороты замысловато распускались, сказочно расцветали диковинными цветами и порхали невиданными птицами, вспыхивали чудесными огнями, то разрастались до размеров джинна, то уменьшались, как мерцающие светила в ночном небе.
***
Лёвушка замёрз, ожидая Соню у гипермаркета. Вчера она тоже задержалась и весь вечер была молчалива и задумчива. Сквозь стеклянные раздвижные двери увидел хозяйски, вразвалку шагавшего впереди Сони смуглого горбоносого человека в кожаной куртке. Он перекинулся с девушкой парой слов на своём языке. Поверх поднятого воротника зацепил взглядом Лёвушку – будто поддел блеснувшим лезвием ножа – и стремительно, мягко ушёл.
Дома Лёвушка приступил к допросу.
– Кто это?
– Это человек из моего аула, – тихо объяснила Соня. – Он сообщил, что меня давно разыскивает троюродный дядя. Он хочет помочь моей родной семье. Мои сёстры и племянники очень плохо живут, умирают от голода. Дядя очень богатый и уважаемый человек. Он хочет на мне жениться.
– Что?! А наша свадьба и обручение?! Ты у них будешь ниже плинтуса, какая-нибудь десятая жена в гареме этого старикашки… Будешь спать с ослами в сарае. Ты ведь родилась и жила среди русских, значит нечистая, грязная…
– Джалябка, – подсказала, грустно улыбнувшись, Соня. – «Джаляб» по-нашему – нехорошая женщина. Дядя обязательно хочет девушку, чтобы хорошо знала русский язык.
Напрасно Лёвушка кричал, что из неё сделают живой контейнер для перевозки наркотиков. Или шпионку, или, того хуже, зомбируют и наденут пояс шахидки… Она только мило, рассеянно улыбалась в ответ.
***
И всё-таки он уговорил и заставил поклясться, что Соня останется. А сёстрам они будут помогать, и даже (Лёвушка землю носом взроет – найдёт знакомых в миграционной службе) всех перевезут сюда и сделают российское гражданство.
Когда Лёвушка, выкричавшись, с мигренью лежал на диване, Соня меняла мокрые полотенца на его голове, гладила по лицу и говорила, какой он хороший. И разрешила ему тронуть губами голубоватого паучка под ключицей – как он и думал, кожа оказалась нежная и прохладная.
Утром Соня ушла на смену. Лёвушка позавтракал и стал раскладывать на столе рукописи. Что-то упало, покатилось по полу. Тонкий золотой обручик колечка. Рванул к дверям, сдёрнул с вешалки пальто… И всё понял, понуро вернулся. Он сидел на полу и то катал золотой ободок на ладони, то прикладывал к прищуренному глазу, будто пытался что-то разглядеть в сияющем золотистом оконце.
***
Задрав ноги в сальных шлёпанцах, Лёвушка поглощал свой универсальный утренний бутерброд. По телевизору показывали визит высоких гостей из соседнего южного государства. Шествовали государственные мужи – живые нефтяные качалки: пузатые, с жирными щёлочками глаз, с жёсткими голубоватыми бобриками волос.
На фоне угольно-чёрных пиджаков и лаковых авто выделялась тонкая фигурка в белом костюме. Мелькнули крупным планом строгие сливовые глаза, тяжёлый узел синих волос, бриллиантовые «гвоздики» в маленьких ушках. Голубой «паучок» в вырезе… Лёвушка чуть с продавленного кресла не свалился: «Соня! Сундук!»
Пузатый старик тронул пухлой жёлтой рукой лёгкий локоток. Молодая женщина со сливовыми глазами, улыбаясь, на шатких шпильках последовала за ним и скрылась за зеркальными вращающимися дверями – навсегда.
Хотя Лёвушка ведь и мог обознаться.