История из серии – сама бы не увидела, не поверила бы. Слишком уж все… жутко сложилось, неправильно. Противоестественно даже. Никогда не думала, что подобное вообще может случиться, но недавно я своими глазами видела своего мужа. Покойного.
Благодарю за материальную поддержку Медведева, Татьяна, mandarin. Вы лучшие. Серьезно.
Жили мы в небольшой деревеньке, из тех, кто рядом с райцентром, но на отшибе. Несмотря на статус деревни, у нас аж два завода работало, магазины, люди дома отстраивали по несколько этажей. В общем, не бедствовали, работали, жили как все, ничуть не хуже, чем в городе.
Но кое в чем деревня всегда останется деревней. А если точнее, то никакие деньги и новый телевизор в гостиной не сумеют изменить людей, суть их, так что и бабушки на лавочках продолжали рассуждать «за жизнь», и ведьма своя на отшибе жила, и детишки летом по колено в траве бегали. И сплетни разлетались как горячие пирожки. Кто, где и с кем сожительствовал, в кого влюбился, к кому бегает – все всё знали, такая уж деревенская натура.
Но история не про это. Или, вернее, не совсем про это. Она про людей.
Аленка младше нас была на пять лет. Сейчас вроде невелика разница, но по малолетству – пропасть. Когда мы всей ватагой деревенских ребят на речку бегали и романы крутили, она еще в кукол играла, так что, сами понимаете, дружбы между нами не было. Ненависти, впрочем, тоже. Только посмеивались мы над ней иногда, но не зло, а так, осторожно. А дело было в том, что Аленка чуть ли не с пеленок в соседского пацана, Пашку, влюблена была. Маленькой все повторяла, что замуж за него выйдет, а постарше куклами своими в свадьбу с Пашкой играла.
Влюбленность та настолько сильной оказалась, что даже время не смогло ее исцелить – Аленка Пашку и в школе доставала, и из армии ждала, и потом, когда самый возраст для женитьбы настал, все через забор на него поглядывала. Причем Пашка никогда – ни взглядом, ни словом – ничего ей не обещал. Сам признавался (и ей в лицо тоже), что девушку в ней не видит, скорее сестренку младшую, доставучую. Да и как иначе, когда он ей по просьбе соседки, что подругой его матери была, своими руками пеленки менял, кашкой кормил, а позже и сопли вытирал, и в кукольное чаепитие играл не раз?
Потом Пашка мне предложение сделал. Я сперва отказывалась, аж три раза «Нет» говорила, но потом подумала, мать с подругами на голову мне накапали, что, мол, хорошего мужика упускаю, да согласилась. Аленка тогда от горя почернела аж, на свадьбу нашу, которую мы по деревенским традициям на всю улицу играли, не пришла, вроде как даже руки на себя наложить хотела, да спасли.
И вот сейчас я знаю, о чем многие подумали. Что, как в плохом романе, девка померла трагично, да приходить стала. Но нет. Не так все было. Хуже.
Живая была Аленка, живее всех живых. Отошла от горя со временем. Мы с ней даже нормально общались, не ссорились и мужика не делили. А зачем? Пашка сам свой выбор сделал. Я даже виноватой себя почти не чувствовала, потому что не из семьи его увела, да и Аленка меня вроде как не винила, тоже все понимала. Нормально в общем жили, по-соседски, хотя на Пашку она влюбленно смотреть так и не перестала.
Не Аленку смерть забрала. Пашку моего. Десять лет мы с ним душа в душу прожили, сына народили, дом отремонтировали, что ему от родителей достался. Да несчастье случилось, беда в дом пришла, откуда не ждали. На заводе, где он работал, авария случилась, чан с химией какой-то взорвался, и троих работников разом унес. Три вдовы нас было на кладбище, четверо детей сиротами-безотцовщинами остались. Пашке тогда всего 35 было, молодой еще совсем, даже пожить не успел.
Ну, погоревали, поплакали, похоронили, а жизнь дальше идет. Детей поднимать надо, хозяйство. Тяжело мне тогда пришлось, конечно, но справлялись с божьей и родительской помощью. А Аленка поначалу и вовсе слегла, как тогда, на свадьбе, только хуже в разы. Боялись уже, что не встанет. Я – вдова – с ложечки ее кормила, чтобы она на тот свет за любимым не ушла. Думала даже, что, может она Пашку сильнее любила, раз так убивается. Потом прикинула – нет, не в любви дело, просто у меня стимул был, сынок маленький, а у нее к тому времени кроме Пашки, ее света в окошке, никого уже не осталось.
А где-то на сороковой день смотрю в окно – Аленка по улице летит, улыбается. Я аж перекрестилась от облегчения, что в себя соседка пришла. А Аленка и мне улыбнулась, рукой помахала, к калитке подходит и выдает: «Ты», говорит, «на Пашу не обижайся. Меня он все же выбрал. После смерти ко мне пришел». Я так и села, где стояла, думаю, ну, все, сорвало башенку Аленке, пора в больничку звонить. Так ей и сказала, что, мол, окстись, похоронили мы Пашку, никуда он уже ни к кому не придет. А она засмеялась и в дом свой ушла.
С тех пор так и повелось. По утрам она в магазин выбегала, радостная и улыбчивая, потом в доме запиралась и сидела. Ни с кем не разговаривала, кроме продавщицы и почтальона, что ей пособие приносил. И меня. Со мной она иногда заговаривала, если у калиток пересекались. И каждый раз одно и то же повторяла, чтобы я на Пашу не обижалась, раз он после смерти ее выбрал.
В больничку звонить мы не стали. Всей деревней прикинули, что денег у Аленки все равно нет на пансионат хороший, а так вроде на людей не бросается, себе не вредит. Пусть себе живет. Помогали иногда продуктами – свой-то огород Аленка забросила – но в основном мимо ее дома старались пройти. Жутко как-то было даже рядом стоять, мы и сами не понимали, почему. Потом заметили, что не только люди, но и животные ее дом обходят, даже кошки, которым обычно забор не указ, но выводов не сделали. Жизнь – она ведь не вокруг одной Аленки вертелась.
А тут и времена не очень благополучные нагрянули, совсем не до соседки стало. Бегали все, крутились, выживали. Только через пару месяцев до меня дошло, что соседки как-то совсем не видно. У продавщицы спросила – та говорит, не было ее, аккурат уже пару месяцев, деньги наверно кончились. У почтальона – тот сказал, что пособие свое Аленка теперь на карточку получает, так что он тоже не в курсе. Решила сама сходить, на правах, так сказать, старой знакомой. Не чужой ведь человек, волновалась я за нее.
Вечером пирожков напекла, в дом ее пошла. Иду, а ноги как не мои, аж отнимаются. Причем чем ближе к дому (калитка у Аленки незаперта оказалась), тем хуже мне становится. Смотрю – а трава вокруг желтая вся, даже бурьян лежит, как выгорел. Но все же дошла и постучалась. А потом в окошко глянула и… От увиденного ужаса в крапиву упала как подкошенная, хорошо, хоть крапива тоже высохшая вся была. Пирожки растеряла, коленки стесала – ничего со страху не заметила.
А все потому, что в окошке том, которое аккурат на кухню выходило, увидела такое, что чуть сама не рехнулась. На стуле за столом, в Аленкином доме, Пашка мой сидел! Как есть Пашка! Лежу дура-дурой, ртом как рыбка хлопаю, а потом вроде как в себя пришла и думаю, ну, не может же такого быть! Обозналась наверно, почудилось со страху в неровном свете тусклой лампочки.
Аккуратно так к окошку обратно подползла, подтянулась, заглядываю – нет. Не показалось. Пашка мой сидит. В том же костюме, что его хоронили. С восковым накрашенным лицом (его сильно кислотой разъело, вот в морге и постарались, накрасили, чтобы родные могли попрощаться нормально). И глаза… Один слегка приоткрыт, а на втором на веке шов разглядеть можно. Ну, точь-в-точь как в гробу лежал. Сидит, не шевелится, не дышит…
А тут Аленка из комнаты вышла, и я едва себе рот руками зажать успела. От красивой, в общем-то еще не старой девахи одна тень осталась. Кости во все стороны торчат, серая, волосы паклей. Но улыбается, миску на стол ставит – а в миске той опарыши. Поставила значит, и ласково так по голове Пашку моего покойного гладит, говорит что-то.
Ну, тут я уже не выдержала – ломанулась оттуда куда глаза глядели. Даже не страх меня обуял – ужас первобытный, до основания продирающий. Машинально, пока бежала, порадовалась, что сынок мой у моих родителей на другом конце деревни остался. Потому как к себе домой я бы в том состоянии вряд ли зайти смогла, зная, какой кошмар за забором творится.
Ноги сами к шептунье деревенской принесли. Я в магию не то, чтобы не верила, скорее всегда считала, что жить своим умом надо, но слышала о ней, что болезни она вытягивает и может разное. Вот, видимо, мой мозг, перегруженный напрочь ужасом, и решил, что бабка та – самое верное средство против покойника ожившего.
И похоже вид у меня был тот еще, раз почти ночью бабка мне не только дверь открыла, но и выслушала мои невнятные крики пополам с воем, и даже спать у себя уложила. А наутро…
А наутро бабка засуетилась. Мужиков позвала покрепче – жены их сами подтянулись – детей запереть велела, травы какие-то в корзинку плетеную собрала, за руку меня взяла и велела ничего не бояться. И к дому Аленки вся наша толпа направилась.
А в доме окна зашторены, темно – хоть глаз выколи, несмотря на белый день, и Пашка. Так за столом и сидит, ни на миллиметр не сдвинулся. На шум и маты от мужиков (не каждый день покойного товарища вот так увидеть можно) Аленка из комнаты выглянула. И понеслось.
Аленка, как дикий зверь, на бабку кинулась, та ей травы в лицо, Аленка рычать… Шестеро мужиков ее держали, и то едва-едва. А бабка все травы кидала, какие-то поджигала, и что-то шептала быстро-быстро. Потом по дому ходить начала, искала что-то, во все углы заглядывала. И нашла. Рубашку старую Пашкину да трусы дырявые. В тряпицу все это «богатство» завернуто было и за печку заткнуто, а сверху залито чем-то бурым, жутким даже на вид.
Потом уже мой черед пришел. Мужики прямо во дворе костер развели, а я в тот костер эту тряпицу кидала. Честно, как в тумане каком-то. Единственное, что четко помню, это как сама не знаю почему проговаривала все время: «Уходи, Паша, твое время вышло, иди в свой мир, а в наш дорогу забудь». Там же, у костра, и отключилась от переизбытка чувств.
Что дальше было, только с пересказов соседских и знаю. В дом свой я больше не возвращалась, продала его дачникам. Не смогла жить рядом с тем ужасом, что в нем был. Соседки, кто тогда рядом был, сказали, что, когда костер потух, муж мой прямо в воздухе растворился, как не было никого, а Аленка в обморок упала и больше в себя не приходила. Так ее в больницу и отправили, а оттуда в приют. Домой она тоже больше не приезжала, вроде как в том приюте и сгорела за полгода, в сознание не приходя.
А на месте дома Аленкиного пепелище стоит. Не знаю уж, был то совет бабки, или местная инициатива, но сожгли его вместе со всем, что внутри было. Может и правильно.