Мы с ним угробили кофе машину. Сотни ночей, миллион предложений, Дилеммных дискуссий, часы сожалений, Суждений о важном, тонны стремлений. Где тихо, где мирно, даже трусливо, С опаской, где что-то сакрально, что уязвимо. Порой страстно, жестоко, в подушку вцепившись зубами. Там простыни порваны в белые флаги И пролитый кофе на кладезь бумаг со стихами Ни разу ни жаль: ни капли, не буквы, ни стона, ни фразы. Ни слова про «утро», про «завтра», про «дальше». Насущное скинется сажей окурков на пальцах, Тех пальцах в ладонях моих не больших и не крепких, Холодных, неверных, но жадных до чашек дурманов кофейных, До музык его больных и душевных, До самых последних минут предрассветных .
Мы с ним угробили кофе машину.
Сотни ночей, миллион предложений,
Дилеммных дискуссий, часы сожалений,
Суждений о важном, тонны стремлений.
Где тихо, где мирно, даже трусливо,
С опаской, где что-то сакрально, что уязвимо.
Порой страстно, жестоко, в подушку вцепившись зубами.
Там простыни порваны в белые флаги
И пролитый кофе на кладезь бумаг со стихами
Ни разу ни жаль: ни капли, не буквы, ни стона, ни фразы.
Ни слова про «утро», про «завтра», про «дальше».
Насущное скинется сажей окурков на пальцах,
Тех пальцах в ладонях моих не больших и не крепких,
Холодных, неверных, но жадных до чашек дурманов кофейных,
До музык его больных и душевных,
До самых последних минут предрассветных .